Мы установили, что специфика развития души в Новое время состоит в особенном развитии самосознания людей, в усиленном развитии их Я. Как уже отмечалось, такие характеристики эпох развития душевности следует понимать не как некий достигнутый этап, не как данность, а скорее как задачу данного времени, как требование эволюции человека. Способность к самоосознанию развивается в душах людей Нового времени и общественная жизнь изменяется таким образом, что все с большей силой требует применения этих качеств людей к общественным делам. Если прежде общество развивалось "само собой", как отделенный от сознательных усилий человека социоприродный организм, то теперь оно все в большей степени становится зависимым от тех решений, которые по поводу общественной жизни принимают люди.
Мы видели, что жизнь общества можно разделить на три сферы - сферу культурной жизни, которая включает в себя все, исходящее из индивидуальных способностей человека, из его талантов (в том числе и талантов к физическому труду, и талантов в сфере предпринимательства), сферу государственно-правовой жизни, в которой при помощи принципа равенства, исходящего из чувства справедливости, устанавливаются отношения между разными людьми, и сферы хозяйственной жизни, которая исходит из желаний и потребностей людей и включает в себя все, что связано с обменом товаров, с производством материальных благ для себя и для других.
Эти три сферы общественной жизни должны организовываться в соответствии с теми особенностями характера, теми душевными изменениями, которым общество обязано своим происхождением. Эти душевные изменения связаны с усилением Я в структуре личности, откуда вытекают и все последствия для других сфер человека - повышенное внимание к телесности, особая бодрственность духа, критичность и недоверие к авторитетам, самостоятельное осознание происходящего; гибель древних традиций и поверхностный скептицизм; вместе с вниманием к собственному телу человек вглядывается в материальный мир, и рождаются современные наука и техника; в экономической жизни растет разделение труда и появляются многие специфические феномены, которых не было в прежних обществах.
Сейчас люди сравнительно легко понимают, что культурные институты - это дело рук людей, это учреждения, которые люди могут сознательно изменять и пытаться улучшать. Несколько труднее приходит понимание этого факта относительно государственных институтов. А хозяйственная жизнь до сих пор понимается как данность, как "закон природы", который можно использовать, но нельзя изменить. Это кажется парадоксальным: именно хозяйственная жизнь особенно быстро развивается в Новое время, именно в ней огромное место стали занимать рациональные методы, эта сфера жизни чрезвычайно интеллектуализирована, - и именно эта сфера воспринимается как отделенная от сознательных усилий человека. Грубо говоря, все знают, что всеобщая воинская повинность и телевизор - это человеческие изобретения, но вот то, что деньги - не более чем такое же изобретение, столь же функциональное и изменяемое в случае нужды, - это понимается с огромным трудом.
Между тем в первую очередь в хозяйственной сфере сказались душевные изменения, произошедшие с человечеством в Новое время. Хозяйственная жизнь Нового времени по сравнению с предыдущей эпохой изменилась особенно сильно, и это изменение характеризуется прежде всего повышенной сознательностью действий. Экономика стала, по выражению М. Вебера, целерациональной, отсюда и многие черты, отличающие ее от предыдущих способов хозяйствования - ориентация на прибыльность и эффективность, способность к планированию результата, рационализация управления, в том числе особая роль денег. Эти черты хозяйственной жизни в силу доминирования этой сферы в современном обществе распространяются и в другие сферы общественной жизни. Сходные черты организации приобретают политика, наука, религия (наиболее яркий пример - протестантизм), и потому, например, так вырастает область науки в культурной жизни общества. Наука является компонентом культурной сферы, в наибольшей степени доступной рационализаторскому влиянию. Важно подчеркнуть, что рационалистичность, которую сегодня мы можем наблюдать повсеместно (если говорить более приближенным к действительности образом, то следовало бы сказать - требования к которой мы можем наблюдать повсеместно) - в производстве, в управлении и даже в быту, исходит не из науки, а именно из сферы хозяйственной жизни и из тех общих глубинных изменений, которые претерпела человеческая душа на заре Нового времени. При непредвзятом наблюдении происходящего можно видеть, что, например, в быт рациональность проникает не из науки как таковой, а именно из современной хозяйственной жизни, из кредита, семейного бюджета, планирования семьи и прочих особенностей современной жизни. Эта рационализация быта подкрепляется общей рационалистической окраской мировоззрения современной эпохи. Точно так же можно видеть, что возведение экономического успеха в религиозное призвание, что сделано этикой протестантизма, - этот факт есть лишь частный случай, показывающий ориентацию душевных действий нашей эпохи, а не специфическое свойство именно протестантизма.
Попытаемся теперь хотя бы на самом обобщенном уровне представить себе развитие общественного целого во взаимодействии всех трех отмеченных сфер. То, что относится к области духовной культуры, есть прежде всего жизнь мышления, жизнь представлений и идей. То, что в качестве индивидуальных мыслей и представлений вносит человек в мир, то относится к этой сфере общества. И поэтому сфера культуры - это вовсе не "искусство" в современном понимании, точнее, далеко не только искусство. Это и идеи по управлению производством, и научные представления, и моральные и правовые представления.
Сфера культуры в здоровом общественном целом не совпадает с тем, что мы называем "культурой" сейчас; она включает, например, также уголовный суд (поскольку решения его должны проистекать их моральных и воспитательных соображений), и некоторые аспекты, которые ныне относятся к хозяйственной жизни (поскольку предпринимательские, управленческие идеи есть часть сферы культуры). В хозяйственной жизни проявляются человеческие потребности, они исходят из желаний и воли людей. Именно по этой причине к хозяйственной жизни относится все, связанное с обменом товаров. Поэтому к сфере хозяйствования относятся многие вопросы, которые решаются сейчас полностью или частично государством, в том числе вопросы планирования производства, таможенных сборов, определение цен, аппарат денежного обращения, который сейчас находится во власти государства.
Третья сфера - сфера государственно-правовой жизни - соотносится с жизнью чувств, мы уже видели, как право развивается из чувства справедливости; в сферу права должно переходить из морали то, что становится общезначимым в общественной жизни людей. К этой сфере также относятся элементы жизни общества, ныне в нее не включаемые: трудовые отношения есть часть правовых отношений, а не хозяйственно-договорных, вопросы владения и собственности в гораздо большей степени, чем сейчас, должны относиться к правовой, а не хозяйственной сфере.
Из этих кратких замечаний видно, что многие институты, на деле относящиеся к определенной сфере общества, сейчас находятся под контролем иной сферы. В этом и проявляется смешение сфер, препятствующее здоровому функционированию общественного целого. При этом мы в самых общих чертах можем указать на те периоды истории, в которых сформировалось нынешнее состояние этих сфер. Основные импульсы правовой сферы развились в египетскую эпоху истории (точнее, были в ней в существенных чертах подготовлены с тем, чтобы окончательно проявиться в следующею эпоху), культура в основных своих установлениях развилась в греко-латинскую эпоху, а хозяйственная жизнь есть то, что специфическим образом развивает Новое время.
Три рассмотренных типа процессов, - правовой, хозяйственный и культурный, - относящихся к различным сферам общественной жизни, в каждой стране по своему сочетаются, по разному накладываются друг на друга. Описанное выше переразвитие экономической сферы (по сравнению с государственно-правовой и духовной) наблюдается на Западе, в пределах западного типа обществ. Ощущение такого положения дел пронизывает современную культуру и понимается многими людьми. Часть людей пишет исследования, основывающиеся на таком понимании, другие ощущают это более смутно, но все же чувствуют проблему, связанную с переразвитием экономики. Например, можно обратить внимание на литературный жанр "робинзонады", развивающейся в западной литературе с XVIII в. Привлекательность образа Робинзона в Новое время в том и заключается, что у этого героя, в выстроенной вокруг него ситуации, наблюдается полная оторванность культурных и правовых импульсов от хозяйственной жизни. По этой причине распространение "робинзонад" - симптом определенного общественного устройства, в котором каждый человек ощущает себя Робинзоном, поскольку его правовая и культурная жизнь насильственно оторваны от его существования как хозяйственного субъекта. То есть по сравнению с хозяйственной жизнью западного общества его правовая и особенно культурная сфера выглядят недоразвитыми, не поспевают за хозяйством в своем развитии.
Но западное общество - не единственное, существующее на планете. Остальные регионы по сравнению с бурно развивающимся Западом выглядят довольно похожими друг на друга, хотя на самом деле они крайней разнообразны по своим истокам и способам развития. Эти регионы можно объединить словом "Восток"; Восток включает общества традиционного типа. Восток, повторяю, значительно более разнородная категория, чем Запад, сама возможность объединения столь разных культур в общую категорию возникает только благодаря появлению Запада: главенствующая роль этой относительно однородной культуры позволяет объединить все остальные культуры, не относящиеся к Западу, в одну общую категорию. Для этого несколько искусственно выделяемого Востока характерно, напротив, недоразвитие хозяйственной сферы общества по сравнению с государственно-правовой и культурной сферами. Наиболее интенсивно развивающийся член современной общественной жизни - хозяйственная жизнь - задает направление процессов модернизации: вестернизуются именно страны Востока, подвергаясь более или менее сильному западному влиянию. Однако оба состояния общества, которые мы застаем в мире, и общество Запада, и общество Востока, не являются нормальными, здоровыми. Общество должно характеризоваться гармоничным сочетанием сфер; любое пере- или недоразвитие оборачивается болезнью. И мы видим, что многие страны Востока болеют переразвитием государственной сферы - тоталитаризмом, а страны Запада болеют от недоразвития политической и культурной сфер жизни.
В результате разного сочетания стадий развития общественных сфер образуются ситуации, когда этапы, в одной стране связанные друг с другом, в другой разобщены значительными промежутками времени, причем не только хронологического времени, а и собственного времени развивающейся системы, и происходят в совершенно разном мире; так, революция, происходящая в полуфеодальном обществе, значительно отличается от революций, совершающихся в XX веке. Гомологичные культурные (экономически значимые) события совершаются на принципиально различных стадиях государственного и общественного развития.
Ситуация усугубляется тем, что люди не вполне осознают, чем именно характеризуется современный этап развития той или иной общественной сферы. Принято полагать, что прежние общества были пронизаны предрассудками и суевериями, а духовная жизнь современного общества отличается своей рационалистичностью. Однако рассматривая современное общество и сравнивая его с обществом Средневековья, мы наблюдаем несколько иную картину. Культурная жизнь средневекового общества отличалась рационалистичностью (хоть и не в тех формах, в которых мы сегодня привыкли представлять себе "рацио"); хотя в культурной жизни доминировала религия, эта религия была в значительной мере рационализована (схоластика). Напротив, хозяйственная жизнь в Средние века не была рационалистической. Хозяйство было немонетарным, и потому без денег, этой всепроникающей бухгалтерии, рациональность ведения хозяйства была невелика. Что еще важнее, разделение труда было еще слабо развито, и потому (как это ни странно звучит) хозяйство по своему типу было более эгоистическим: человек работал на себя. Это, собственно, и есть ситуация натурального хозяйства.
Современное общество устроено совершенно иначе. В прежние времена рационализованная культурная жизнь формировала жизнь хозяйственную. Это действительно было так - вспомним знаменитую церковную десятину. Было принято, что любой производитель должен отдавать церкви (представителю и организованному институту культурной жизни) десятую часть дохода, - и это установление выполнялось. По своей экономической сути это была акция дарения из хозяйственной сферы в сферу культуры. Так обстояло дело и задолго до появления христианства - десятину выплачивали храмам в Ахеменидской державе. В Новое время развилось другое общество, в котором место религии заняла наука. Эта наука не является сама по себе рациональной; говорить о сквозном рационализме современной науки может только тот, кто либо не знает современной науки, либо не представляет себе, что такое рационализм. Современная наука в глубочайших своих основах экспериментальна, а вовсе не рациональна; можно обратить внимание на самую развитую и передовую ее часть - ядерную физику. Как известно, явления микромира приняты непостижимыми, непредставимыми, то есть нерациональными, и однако именно эти явления формируют идеал научности, причем в такой мере, что скорее объявят рациональность не соответствующей тому, чем она должна быть, чем усомнятся в рациональности физики. В современной науке даже математика перестала быть областью рациональной деятельности, математически значимым является не понятое, а выведенное.
Зато стала чрезвычайно рационализированной другая сфера общественной жизни - сфера хозяйственная. Именно из слияния с хозяйственной жизнью, из того, что сейчас называют слиянием науки и техники, науки и производства, из этого слияния в науку и культурную жизнь в целом притекает рационализм. То есть ситуация обратна средневековой: в обществе теперь доминирует рационализированная хозяйственная жизнь и от нее зависит менее рационализированная культурная жизнь. Важнейшим свойством хозяйственной жизни Нового времени является ее рационализация, формулировка целерациональных действий и рациональный расчет способов их достижения. И эта рационализированная хозяйственная жизнь отличается сейчас чрезвычайно сильным развитием разделения труда, так что каждый человек работает на других, все, что он зарабатывает, есть результат его взаимодействия с обществом, а не не его индивидуального труда.
Это не оценочное и не нормативное суждение, а факт. Если человек произвел товар или финансовую операцию и в результате получил прибыль, то эта прибыль не является только результатом продажи данного товара или проведения данной операции, она зависит также от состояния дел в мировой экономике, от курсов валют, от соотношения цен товаров, от количества товаров, произведенных другими производителями и массы других факторов. Значит, прибыль от экономической операции не может рассматриваться как личная собственность; то, что возникло во взаимодействии индивидуума с обществом, подлежит, в частности, общественному регулированию. По своему типу современная экономика в этом смысле значительно менее эгоистическая, чем хозяйственная жизнь Средних веков. Это не значит, что импульсы человеческого эгоизма сейчас особенно слабы, - нет, это лишь говорит о том, что способ устройства современной экономики в большей степени отвечает совместным, "братским" способам ведения хозяйства, чем экономика предыдущих типов обществ. Насколько это преимущество современного типа экономической жизни реально используется, - это совершенно иной вопрос. Фактом является то, что любой человек сейчас работает вместе с другими людьми. Более того, из разделения труда и принципа эффективности вытекает следствие: товар оказывается дешевле, когда он передается другим людям, а не потребляется самим работником. Невыгодно производить товар для собственного потребления. Это и означает, что современная экономика по способу своего устройства является совместной, братской, а эгоистическое присвоение работает против структуры экономики, снижает ее эффективность.
Для более подробного анализа современного общества в его целостности начнем опять с эмбриологических аналогий. Суть таких уподоблений вовсе не в сведении истории к какой-либо другой дисциплине; таких попыток предпринималось уже достаточное количество и особенно удачными их назвать нельзя. Дело в другом; современная историческая наука построена на анализе причин явлений, объяснение строится как указание причин. Это - парадигма современного физического знания, в основе своей детерминистического (и эту методологическую основу в существенных чертах не изменяют вероятностные модели детерминации). То есть историческое знание уже устроено по образу другой науки, причем основания для этого уподобления, насколько можно понять, не слишком весомые: физика является сегодня лидирующей областью естествознания, основные успехи развития цивилизации связаны с техническим применением физического знания. Это означает искать под фонарем, а не там, где потеряли. Физика построена для объектов с простой морфологией, по крайней мере морфология и связанная с ней классификация объектов полагается в рамках физики тривиальной и несущественной. Физика построена для объектов, в которых процессы развития не играют существенной роли; недаром до изучения неравновесных открытых процессов (неравновесная термодинамика) физика добралась очень недавно и сделаны пока даже не все первые методологические выводы о необходимой перестройке системы физического знания в связи с появлением этой новой области физики.
Открытые неравновесные развивающиеся сложные системы изучены сейчас с некоторой (пусть небольшой) претензией на полноту только в области биологического знания. Из этого следует не то, что история должна быть выстроена по аналогии с биологическими закономерностями (попытки такого рода беспомощны с точки зрения биологии и, насколько можно понять, связаны с передергиванием в области исторических знаний). Работа по построению понятий, пригодных для истории, может идти совсем иначе: из соответствующих областей биологического знания, посвященного изучению развития сложных систем, надо взять понятийный аппарат и наиболее общие виды теоретических объяснений. Надо рассмотреть закономерности развития живых систем как возможное подобие исторических процессов и сравнить, нет ли в истории такого уровня событий, который хорошо описывается с помощью этой понятийной системы и принятого в такой области способа объяснения. История и в этом случае не будет исчерпываться подобными познавательными моделями; в истории действуют до некоторой степени сознательные элементы, что существеннейшим образом изменяет характер развивающегося объекта. Поэтому тот уровень истории (наиболее существенный), который связан с проявлением личности и разума в истории, остается при таком подходе практически без объяснения. Так же без объяснения останутся исторические "чудеса", подобные событиям, связанным с действиями Святой Жанны или Минина. Однако в истории есть и другие уровни событий, связанные с не слишком сознательными элементами - государствами, народами, экономикой и проч. В этих областях применение вынесенного из познания биологических организмов опыта может принести некоторый успех.
Здесь надо сделать небольшое отступление по поводу встречающихся в данной работе биологических терминов. Современное мышление выглядит таким образом, что если в работе по общим проблемам культуры и истории употребляются слова "схоластика", "анапест" и "архитрав", то это считается нормальным, а вот термины "креод", "бифуркация", "эквифинальность" и "анаболия" вызывают неприятие. Понятия старого гуманитарного образования вошли в культуру еще на предыдущей стадии ее развития, уже усвоены культурой, а естественно научная терминология кажется новой и чужой. В действительности эти понятия также являются отражением определенного человеческого опыта, особого опыта о природе, приобретенного в Новое время. Проникая в эти понятия, мы оказываемся современными, можем сознательно воспринимать время, в которое живем. Нет ровным счетом ничего сугубо профессионального в том, чтобы понять, что один из наиболее распространенных способов развития сложной системы - это пристройка нового уровня элементов поверх уже работающих, готовых уровней, надставка нового уровня без существенного изменения предыдущих. Именно этот способ развития называется анаболией.
Итак, попытаемся рассмотреть некоторые основные закономерности, описывающие развитие - так, как смогли описать эти закономерности эмбриологи (напр., Белоусов, 1987). Основным типом перестроек развития являются гетерохронии, то есть сдвиги в относительных скоростях различных процессов развития. По сути гетерохронии сводятся к ускорению или задержке роста и развития некоторых органов по отношению к другим. Предположим, у некоторого организма определенный орган растет ускоренно и поэтому вступает во взаимодействие с такими органами, которые в нормальной ситуации уже исчезают ко времени начала развития данного органа. Или, напротив, некоторый орган задерживается в развитии, и тогда определенные его стадии оказываются в "незнакомом" окружении: окружающие его органы находятся на таких стадиях развития, которые раньше не взаимодействовали с запоздавшей в своем развитии стадией органа. Обе эти ситуации чреваты большой новизной, сильными изменениями в развитии целого организма (Шмальгаузен, 1946, 1982). Задержки и ускорения развития отдельных частей организма встречаются очень часто, это основной источник новизны в развитии.
Можно рассмотреть и еще один встречающийся пример гетерохронии. Если некий орган задерживается в своем развитии, возникает угроза отклонения всего развития организма от нормального пути, если поздние стадии этого органа встретятся с некоторыми стадиями другого органа, которые обычно развиваются позже, а из-за задержки развития в данном случае оказываются совмещенными в одном целом. Но если и этот второй орган тоже задержится в своем развитии, соотношение взаимодействующих стадий обоих органов останется прежним, как и у нормального организма, и опасных перестроек развития не произойдет. Такая гетерохрония называется сдвигом. При сдвиге взаимное смещение времени развития двух (или более) органов приводит к нормальному соотношению взаимодействующих стадий этих органов, так что результат развития для всего организма в целом остается примерно тем же, что и в нормальном развитии.
Одним из самых обычных типов изменения развития является анаболия (надставка). Заключается этот процесс в том, что сначала развитие идет более или менее тем же путем, что и у сходных организмов (организаций), ход их развития повторяется (явление рекапитуляции ), а затем появляется что-то новое по отношению к типичному развитию. Поэтому развитие такой организации выглядит сначала так же, как и у других сходных организмов, но в конце развития отмечается новая стадия - надставочная - которая приводит развитие к иному результату.
Иногда развитие отклоняется от типичного таким образом, что трудно назвать это надставкой, поскольку общими (рекапитулирующими) остаются только несколько первых стадий, а далее развитие исследуемого объекта значительно отклоняется. В таком случае говорят о девиации развития. Кажется, что разница здесь только количественная - насколько рано развитие уклоняется от типичного; на деле разница более серьезная. Всякая новизна в развивающейся системе связана с риском гибели; типичное развитие "опробовано" и безопасно; при анаболии степень новизны относительно невелика и риск минимален. При девиации развитие меняется кардинально, степень новизны велика, риск очень велик. Поэтому в живой природе процессы анаболии более обычны, чем девиации.
Типичным и хорошо изученным примером анаболии в биологии является развитие высших раков. По сравнению с развитием низших ракообразных у высших в эмбриональном развитии появляется ряд надставок, у них развитие, подобное развитию низшего рака, как бы проходит дальше, надстраиваясь новыми стадиями, в результате чего и появляется форма, которую относят к высшим ракообразным. Развитие насекомых выглядит как ряд надстроек над развитием личинки многоножки. Гетерохронией является развитие хордовых животных (упрощенно говоря, позвоночных - рыб, рептилий, зверей и т.д.) по сравнению с развитием иглокожих (морских ежей, морских звезд и проч.). Развитие иглокожих по сравнению с хордовыми выглядит как бы обрубленным, заканчивается слишком рано; у хордовых ход развития, известный для иглокожих, продолжается дальше. Такое развитие можно описывать не только через эволюцию, но и через эманацию: можно полагать, что первичным путем развития был путь, скажем, хордовых, а потом последние стадии отпали и получились иглокожие. Сути развития это не меняет, здесь вопрос в направлении считывания ряда. Решается он при изучении реликтов развития, рудиментов, оставшихся от предыдущих, теперь почти исчезнувших стадий. Примеров развития по типу гетерохронии, и в частности анаболии, в живой природе найдено очень много.
Закономерности развития общественного целого и его органов (государственно-правовой, культурной и экономической жизни, а также их подразделений) чрезвычайно напоминают пути эмбрионального развития живых существ. Например, есть ряд закономерностей детерминации, когда не определившиеся еще в своем дальнейшем развитии зачатки постепенно детерминируются, дальнейшее их развитие становится предсказуемым, а при нарушениях развития они стремятся вернуться на детерминированный путь развития. К таким законам детерминации относится правило "первичности целого": сначала детерминируется целое, а затем его части.
В развитии живых существ можно выделить "поля органов" - области зародыша, которые детерминируются как единое целое, которые впоследствии образуют тот или иной орган. Поле органов имеет важный ряд свойств: во-первых, свойство унитарности (единственности), которое утверждает, что внутри поля развивается лишь один данный зачаток, развитие второго, пересаженного в то же самое поле, подавляется или он сливается с первым. В качестве логического следствия это свойство является тождественным следствием из определения поля органа; однако важно, что это эмпирически подтверждаемый результат. Примеров действия этого правила унитарности в истории наблюдается множество, в силу понимания из "здравого смысла" на них не обращают особого внимания.
Выводимые из таких общих законов развития правила вполне конкретным образом применимы к общественному целому. Например, свойство унитарности определяет неустойчивость всякого двоевластия; для современных государств характерно, что в рамках компактного общественного целого существует только одно государственное образование, а ситуация двух государств и двух правовых систем в рамках такого целого неустойчива. Выдвинутый выше тезис о независимости трех общественных сфер может прочитываться как тезис о трех системах власти, о трех властных институтах - государственном, хозяйственном, культурном. Соответственно можно представить себе три области законодательной власти, три исполнительной, три вида судов и проч. На самом деле такое прочтение было бы ошибочным. Власть как таковая есть свойство государственно-правовой сферы и как таковая может быть только одна. Правило унитарности запрещает трехвластие, утверждая, что это будет неустойчивой общественной ситуацией. Власть по природе своей способна действовать только определенным образом, исходя из справедливости, равенства перед законом, формализованности и проч., и потому власть применима только в государственно-правовой области, действие ее в иных сферах является губительным. Культурная и экономическая сферы должны управляться независимым от государственной сферы образом, но это не значит, что в них выделяется подобный государственному самостоятельный властный аппарат. Правило унитарности запрещает действие двух систем права в одном общественном целом, однако оно ничего не говорит о взаимодействии двух видов управления, действующих в разных аспектах. Можно представить себе, что в обществе имеется отдельная система государственно-правового управления; совсем иная по своей природе система управления культурной, духовной жизнью и отдельная, не сливающаяся с ними сфера экономического, хозяйственного управления.
Другое свойство развития в связи с выделением "полей органов" называется правилом регуляционности. Из любого малого участка поля возникает столь же целостный орган (часто меньших размеров), как и из всего поля. Опять же, государство, насильно разделенное на части, дает два государства, а не две половинки. То же относится к экономической и культурной сферам. Третье свойство - автономности (независимости) от других полей; воздействие на одно поле не влияет (разумеется, в определенных пределах) на развитие соседнего поля. Это свойство проявляется в автономности развития сфер (органов) общественного целого. Можно видеть, что экономическая сфера, свойственная феодальному обществу, может существовать вплоть до такой стадии государственного строительства, как абсолютное государство или даже еще более поздних стадий, а феодальная по сути культура может совмещаться с весьма развитыми формами экономики. Это касается отношений крупных частей общественного организма; взаимодействие подчиненных частей также соответствует этому правилу и порождает уникальное многообразие исторических процессов. По последствиям для развития в целом третье правило (правило автономности) называют также принципом мозаичности развития. Собрать такую "мозаику", охарактеризовав специфические черты различных частей общественного целого для каждой эпохи, и является задачей морфологии истории. Мозаичность находится в отношении дополнительности с правилом корреляций. Многие части организма взаимосвязаны, и изменение одной части влечет соответствующее изменение другой части. Поэтому крупные функциональные блоки общественного целого изменяются целиком и влияют на связанные с ними блоки.
Эмбриолог Л.В. Белоусов (1993) в связи с этими "полями органов" отвечает на вопрос: почему зародыши такие маленькие? Ответ таков: "Любой акт организованного морфогенеза должен совершаться внутри единого эмбрионального поля, то есть в объеме с поперечником не более 1 мм. Тела большего размера уже не "прошиваются" сквозными морфогенетическими полями и не являются в морфологическом отношении целыми. Их целостность поддерживается иными механизмами, свойственными взрослому организму, - нервными и гуморальными. Но столь обширные зародыши не были бы способны к координированному морфогенезу".
В определенном смысле это ответ на другие детские вопросы: почему страны бывают большие и маленькие? почему больших много меньше, чем маленьких? почему многие процессы в истории больших стран идут труднее, чем в маленьких? Конечно, государство в целом не является "зародышем", и прямо рассуждения "от эмбриологии" здесь неприменимы. "Морфологически едиными" в эмбриологическом смысле являются значительно более мелкие общественные образования; это те зародыши идей и организаций, которые создаются группами тесно связанных между собой личностей. Однако и к вопросу о размерах государства эти эмбриологические аналогии имеют отношение. Степень связности, управляемости, также важна для целостности государства, как и для развития организма; крупное государство требует организации особой специализации управления по поводу своего размера (обычно это большая, чем у более мелких государств, степень централизации). В результате не только временные закономерности роста, но и размерные отношения, выявляемые на биологическом материале, дают глубокие сходства с историческими процессами.
Из аналогий с развитием зародышей животных можно понять и другую особенность истории. Известно, что в развитии зародыша участвуют разные участки; наиболее бурное развитие идет в какой-либо одной части, в то время как другие либо уже "отработали" свою роль в развитии и теперь изменяются лишь в соответствии с теми фазами, которые проходит активно развивающаяся часть, либо еще не вступили в развитие, их время впереди. Разумеется, "ненужных" органов в организме почти нет, речь здесь может идти только о тех органах, которые особенно важны на данном этапе развития, которые определяют специфику данного этапа.
Изучая историю, невозможно отделаться от впечатления, что в разные эпохи внимание действительно должно сосредотачиваться на определенных областях, что одни регионы исторически более важны, нежели другие. Никакие разговоры о равной важности всех частей всемирной истории не помогают избавиться от этого ощущения. Такого рода наблюдения обычно сопровождаются примером Древней Греции: разве не очевидно, что для всего хода дальнейшей истории человечества процессы, происходившие в VIII-III вв. до Р.Х. в Греции были более важны, чем процессы, идущие в это же время в других областях мира? Но и этого мало; то, что происходило в Греции, лишь наиболее отчетливо выражало сумму тенденций развития, в той или иной степени проявляющихся и в других регионах мира. Многие достижения греко-латинского мира имеют более ранние гомологии в державе Ахеменидов. Например, римское право заимствовало некоторые существенные черты у вавилонского права; сходны и некоторые другие экономические и политические институты Рима и Ахеменидов. Именно в этом смысле можно говорить о "греко-латинской" эпохе: то, с чем мы встречаемся при изучении Греции и Рима, в менее отчетливых формах проявлялось тогда по всему миру.
Этот "глаз истории" смещается от эпохи к эпохе. До времени Греции он выделял Египет и Вавилонию; начиная с Нового времени выделена история Европы, германских народов. Те времена, когда главенствующую роль в истории играли народы, обитающие в Индии или в Китае, скрыты от нас почти непроницаемой пеленой забвения. В разное время европейского развития эта "точка роста" переходит от одной страны к другой; была "Европа Франции", потом несколько раз на время появлялась "Европа Германии", теперь время "Европы Англии". Этот "глаз истории" постепенно смещается на восток, в Россию. Если в истории Средних веков история России не является необходимой главой всемирной истории, то в истории XIX-XX вв. ей "посвящены" важнейшие страницы. А время истории Америки, истории США еще почти и не начиналось, это - те области, где история еще впереди.
И точно так же, как при рассуждении об органах биологического организма, речь здесь не идет о "нужных" и "ненужных" странах и культурах, здесь говорится только о странах, определяющих наиболее характерные черты современного развития человечества, и других, подобная роль которых уже сыграна или еще не начиналась. Опять же, нельзя сказать, что каждая страна "играет" только один раз; например, немецкая культура уже несколько раз была "первой скрипкой", и нет оснований полагать, что ее значение уже в прошлом. Но когда речь идет не об отдельной культуре, а о целом культурном регионе, ситуация меняется. Определенные исторические эпохи связаны с настолько глубокими изменениями человеческой душевности, что регионы, задействованные в развитии определенным образом, не могут затем играть совсем другую роль, - так же, как орган, обладающий определенной функциональностью, не может полноценно выполнять функции иного органа. В том потрясающем многообразии, которое открывает нам история, встречаются и исключения из этого правила, но это все же исключения, а не норма.
Одним из важнейших понятий, описывающих развитие органических целых, является представление об эквифинальности. Смысл этого понятия состоит в следующем. Практически каждый организм испытывает определенные случайные нарушения развития и с тем или иным успехом преодолевает их, изменяясь при этом в большей или меньшей степени. Однако, несмотря на встречающиеся в каждом развитии нарушения, мы обычно можем сказать, что перед нами - кошка, жираф или человек. Это означает, что существуют механизмы устойчивого развития, которые не позволяют развивающейся системе становиться под ударами окружающей среды "какой угодно"; эти механизмы выводят систему к определенному окончательному облику. Один котенок рождается худым, другой - слабеньким, третий - полосатым или особенно пушистым, но все они в целом соответствуют облику кошки. Такой постоянный в определенном отношении результат устойчивого развития, достигаемый несмотря на наличие некоторых нарушений, и называется эквифинальностью. В результате работы механизмов устойчивости развития, объединяемых в понятии эквифинальности, организмы демонстрируют нам органически упорядоченное многообразие, они делятся на виды, роды и более крупные единства, обозначающие их существенное сходство. Так и общественные целые, при всем их разнообразии, организованы в типы, благодаря которым и возможна морфология истории: существуют исторические эпохи и периоды, объективно выделенные регионы и проч. Целостность общественных целых ниже, чем биологических организмов, и потому исторические типы оказываются менее четкими, чем биологические виды; однако эти типы реально существуют и различаются в истории.
Если же механизмы эквифинальности не срабатывают, результат получается совсем иной, развитие оказывается существенным образом нарушено. Выше уже говорилось, что наиболее обычным типом нарушений в развитии являются гетерохронии, когда некий орган или система органов развиваются с некоторым опозданием или, напротив, с опережением. Обычно множество коррелятивных связей в организме, создающих устойчивость развития, способны нивелировать эти небольшие гетерохронии и результатом развития является нормальный организм, хотя и с индивидуальными отличиями от всех других организмов. Если же компенсаторным механизмам не удается снять эффект гетерохронии, развитие резко уклоняется от обычного пути и облик появляющегося организма становится совсем иным, не похожим на то, что мы привыкли видеть. Попробуем отыскать примеры подобных взаимодействий в рядах исторических событий, в развитии известных нам общественных целых.
Отыскать такой пример развития можно при рассмотрении русской истории, и для выявления таких нарушений развития ключевой оказывается фигура Петра I. Относительно этой личности существуют самые разные взгляды; наиболее обычная оценка гласит, что он успел преобразовать Россию, вывести ее в последнее историческое мгновение, когда это еще было возможно, в русло европеизма. Старое Московское царство не выдержало бы неизбежной войны со Швецией, эта война раздробила бы Московию на группу полунезависимых государств. Но Петр прыгнул на последнюю подножку уходящего поезда цивилизации, пробил окно - и сам уехал, и нас успел посадить. Преобразование Московского царства в Петербургскую империю имело смысл как европеизация страны: создана морская европейская держава, обеспечены крепость государственного устройства, развитие науки европейского образца. Правда, победа была куплена штурмовщиной, чудовищным напряжением сил страны, но трудно сказать, можно ли было догнать Запад с меньшими усилиями.
Проверить такую оценку нелегко: альтернативная история часто многокрасочна, но не проверяема. Проверять мнения об истории можно только самой историей, а не "альтернативными соображениями". Но тогда - кто победил, тот и прав. Петр сделал свое дело, значит, все жертвы оправданы. Моря освоил, шведа победил, окно прорубил, сына убил... Но все же было бы интересно попытаться проверить тезис о том, что Петр едва успел ввести в России серию государственных и научно-технических новаций по европейскому образцу. "Петр догнал Европу", гласит тезис.
В предыдущих главах мы уже имели возможность видеть, что представление о чрезвычайной отсталости России от Запада является не то чтобы неверным, но слишком неотчетливым. В России было мало число городов - однако вспомним, что страной городов в Средние века называли Византию, в которой городов было много больше, чем во всей Западной Европе, и это, однако, не сделало Византию передовой страной своего времени; можно вспомнить и изолированную, закрывшуюся от мира Японию XVIII в. - она была одной из самых урбанизированных стран мира, 12% ее населения проживало в городах, но урбанизированность не стала "пропуском" в Новое время. Из торговых городов в Средневековой Европе вырастает торговля и развитие некоторых областей ремесленного производства, но примеры Византии и Японии показывают, что этот путь сам по себе не ведет к современному обществу. Заметим, что в Европе вольные города в первую очередь развивались на юге, в Италии, а развитие общественного устройства современного общества связано с северо-западной Европой. Вообще показатель урбанизации имеет много особенностей и вовсе не обязательно указывает на степень прогрессивности общества. Например, можно ранжировать города некой эпохи по относительному размеру - на сверхкрупные, крупные, средние, мелкие, и посмотреть соотношение получившихся категорий. Во времена Римской империи и Византии этот показатель выше, чем в нашей сверхурбанизированной современности, то есть доля больших городов по отношению к мелким была выше, чем сейчас. Другая причина отставания России - наличие крепостного права; но оно столько же сохранялось во многих государствах центральной и восточной Европы, не говоря уже о рабстве в США, так что и крепостное право само по себе не говорит об из ряда вон выходящей отсталости. Говорят также об отсутствии Возрождения, Реформации и наследующей этим событиям культуры - не распознавая Раскол как гомолог Реформации.
Для более точного представления о том, каким было отставание России и что из него воспоследовало, надо тщательно определить ту область, в которой имеется задержка российской истории. Государственное развитие России по типу было феодальным и в этом смысле устаревшим в новое время, однако ancient regime существовал и в некоторых иных странах; помимо этого, при смене Старого порядка на новый, революционный, Россия не стала "неотстающей". Что же касается не типа государственного устройства, а степени его развитости, дифференцированности, централизованности, то по этим показателям Россия ничуть не отставала от наиболее развитых стран Запада, более того, по скорости интеграции и централизации обгоняла Германию, что делает особенно интересным сравнение этих двух стран. Что касается третьей группы событий, - локальных, связанных с наиболее важными параметрами духовной жизни и общим устройством общества, - Россия в определенной степени действительно отстает от Запада как целого. В развитии экономики имела место существенная задержка: Россия традиционно, как и все страны Востока, имела слабую экономику, она позже начала промышленную революцию. Причем можно видеть, что эта слабость экономики обусловлена в первую очередь именно ее соотношением с государственной сферой; вмешательство государственной сферы в экономическую жизнь усугубляет ее слабость, обрекает ее на вечное отставание. Государство не способно по своей природе уследить за быстрой сменой экономических явлений, а попытки формализовать и зарегулировать экономику с точки зрения самой экономической жизни выглядят как "заморозка" определенной стадии экономики.
Однако в этом противостоянии государственной сферы и сферы экономической жизни надо учитывать влияние третьей сферы, сферы культуры. Одно доминирование государственной сферы еще не решает вопроса. Выше мы обращали внимание на развитие Японии: она подражает западному пути развития посредством тех движущих сил, которые имеются у этой восточной страны. В развитии экономики Японии государство сыграло огромную роль; направляющее и планирующее влияние государства на японскую экономику неоспоримо. Так же обстояло дело в России начала XX в. Западнические реформы Витте (жесткая налоговая политика, протекционизм, стабилизация рубля, государственные монополии, иностранные займы), как и в Японии, были подражанием Западу, а не самим западным путем развития; в основе успехов лежал не частный сектор, а госзаказ, на основании чего и удалось провести индустриализацию (сначала в царской России, потом с 1928 года - в СССР). Почему же такое подражание не привело Россию, в отличие от Японии, к успеху? Соотношение государства и экономики у этих двух стран приблизительно одинаковое, а это значит, что ответы придется искать в третьей сфере общества, в культурной жизни. Как влияли процессы, которые шли в этой сфере, на разрешение "спора" государства и экономики в России?
Выше мы видели определенную последовательность этапов общественного развития. Сначала, еще в феодальные времена, появились определенные "вольности" привилегированных слоев населения. Затем они распространились на другие слои общества, и заканчивается этот процесс освобождением самых низших слоев, в частности, отменой крепостного права. Затем следует революция, приводящая устройство государства в соответствие с новыми правами сословий. Можно заметить: чем большее время отделяет общественные преобразования, включенные в цикл "хартия вольностей - отмена крепостного права", от революции, тем революция проходит легче, короче оказывается период революционной диктатуры. В Англии между этими вехами прошло более двух веков - деспотия Кромвеля продолжалась 9 лет. Во Франции от отмены крепостного права до революции около 3 веков - Наполеон продержался менее 15 лет. В результате при всех ужасах английская и французская революции - события локальные, они прошли за время жизни одного поколения.
В России между отменой крепостного права и революцией прошло около полувека, и революция была действительно всемирно-катастрофической. Что это за срок - между отменой феодальных прав и революцией? Это время накопления культуры, это срок жизни тех самых непоротых поколений, которые такую культуру могут создавать. Бесправные люди не могут уважать чужие права. Сколько же лет в России не пороли? Дворян - с реформ матушки Екатерины; духовенство - с 1801, когда это сословие было освобождено от телесных наказаний. А телесные наказания крестьян в управах, солдат и матросов на службе прекратились только в конце XIX в. Есть хорошая поговорка - интеллигентом является тот, за кем не менее двух поколений интеллигентных предков. Иначе это всего лишь образованный человек. Подобный афоризм верен и в применении к другим схожим явлениям: горожанами являются люди, второе-третье поколение которых живет в городе. Ну и в революции, в социальных изменениях могут с минимальным риском (если деяния Кромвеля и Наполеона считать приятным минимумом) участвовать страны, у которых накопилось значительное количество культурных поколений. Эту закономерность легко проверить - Германией. Отмена крепостного права в начале XIX века, фашистский переворот (гомолог революции) в 1933. Прошло чуть больше века. Результат - победивший фашизм.
Развитие России может быть характеризовано отставанием в развитии общественных процессов - никак не государственных, научных или глобально-экономических. Отставание по последнему типу процессов также имело место (по сравнению с самыми передовыми державами Запада), но было, во-первых, не слишком значительным и, во-вторых, не уникальным - были европейские страны, значительно сильнее отставшие по тем или иным параметрам. Отставание в области культуры общественных отношений привело к видоизменению процессов государственного строительства, существенно утяжелило ход революции и застабилизировало чрезвычайно опасный этап послереволюци онной диктатуры. Главное же в том, что такой характер общественных отношений сделал чрезвычайно трудным решение практически любых задач в иных областях. Здесь работает закон Либиха: скорость (а тем самым иногда и качественный характер) протекания процесса определяется минимальным (самым слабым в определенном отношении) звеном. Таким звеном для России является общественная культура.
Смысл деяний Петра часто сводится к наиболее явным эффектам: экономическим и государственным. Однако, как можно видеть при сравнении с Японией и Германией, эти проблемы можно было решать с меньшими затратами и быстрее. Тем самым основной результат петровских реформ следует видеть не в экономической и политической сферах, а в сфере культуры. Здесь заложены основные неудачи - и основные успехи Петра. Открыв Россию для Запада, Петр навсегда отделил ход развития России от "восточного" пути, сделал Россию окончательно и безусловно страной Запада - в рамках деления на Восток и Запад. Из всего спектра деятельности Петра, центрированного на государственном строительстве (и полностью устраняясь от оценки его как человека, по личным качествам), как положительно необходимые можно оценить только те мероприятия, благодаря которым его можно именовать царем-просветителем. В этом отношении существенны те его реформы, которые привели к увеличению общественной культуры. Однако этот класс реформ связан с возникновением в России интеллигенции, оторванной от народа. Чтобы слить интеллигенцию и народ (а культура в обществе имеет смысл, если она принадлежит обществу, а не выделенной и изолированной его страте), потребовалась мясорубка сталинского режима. Под общим для всех ножом наше мясо и кровь перемешались, и интеллигенция стала народной (Солженицын). Правда, одним ножом такой процесс до конца доведен быть не может, и потому народ не интеллигентен.
Указанное выше различие в темпах распространения трех типов исторических процессов и было истинной причиной отставания России. В области первичного изменения души, на Западе, усиление индивидуации человека было параллельно изменению типа общественного устройства и развитию науки. В России имела место гетерохрония: изменения характера души, произошедшее в XVI - середине XVII века, накануне создания империи, и последующие за этими важнейшими событиями преобразования вошли в противоречие с быстро распространявшимися волнами важных для экономики культурных заимствований (первая группа событий), которые относились уже к более позднему этапу развития новой души. Отсюда возникало впечатление, что Россия отстает в области науки и экономики - они накатывались на нее идущими извне валами, требуя поспешать в укреплении материальной мощи государства и экономики, а на деле она отставала в области развития общественных отношений, определяющих внутреннюю культуру людей, которые и делали возможным соответствующее времени развитие внешней науки и экономической жизни. Петр в этом направлении сделал лишь первый шаг - дал возможность приобщиться к результатам развития Европы, создал слой, который мог самостоятельно развивать культуру. Дело было за преемниками Петра - от них зависело, будет этот первый шаг понят как культурный, просветительский, направленный на изменение общественной жизни, или как государственный, внешний. Именно поэтому революция ХХ века не была неизбежной: почти до самого последнего времени сохранялась вероятность (все уменьшающаяся), что развитие будет развернуто в верную сторону. Ни монархи - преемники Петра, ни интеллигенция - духовные наследники его просветительских преобразований, - не оказались на высоте задачи.
Гетерохрония имела место и в соотношении других процессов. Как уже говорилось, в Англии, Франции крепостное право разложилось еще до создания централизованной национальной монархии. Появившееся государство нового типа (национальное государство) "заморозило" только жалкие остатки феодального права. Разрушение этих остатков произошло в ходе английской и французской революций, ужасных по воздействию на данные страны и легких при сравнении с русской революцией. В Германии патриархальное крепостное право разложилось на исходе Средних веков, но по определенным причинам возникло вновь к XVII в. и существовало до XIX в. Но Германия имеет задержку в государственном развитии. Две задержки - в области общественной культуры и в государственной сфере - накладываются друг на друга, и общая последовательность событий в немецкой истории та же, что и в странах Западной Европы: сначала отмена крепостного права, потом становление национального государства и централизация. Тем самым в Германии имел место сдвиг, согласованное изменение важных этапов развития, в результате общий тип развития остался тем же, что и у государств Западной Европы.
Конечно, не следует преуменьшать те трудности, с которыми столкнулась Германия в своем стремлении "быть Западом", - стремлении никак не менее острым, чем у России. История вестернизации Германии еще не написана; насколько можно судить, кардинальный перелом в этом отношении произошел примерно в первой трети XIX в. До этого времени Германия развивалась достаточно самобытным путем, давая альтернативный вариант "западного развития". После этого интенсивное развитие хозяйственной жизни и настоятельные требования политического объединения привели к Бисмарку и прусскому владычеству; был создан Рейх. История Германии в начале-середине XIX в. была определяющей для судьбы Европы и мира; еще в первой трети века сохранялись серьезные возможности для развития истории в том направлении, в котором не был бы возможен фашизм, не было бы мировых войн; все развитие человечества могло бы пойти по иному пути. Однако эти возможности были упущены, вестернизация Германии прошла вполне неудачно, и к концу XIX века вероятность того, что ХХ век будет таким, каким мы его знаем, была уже чрезвычайно велика. Ситуацию еще можно было спасти, но уже ценой гораздо больших усилий; эти попытки также оказались недостаточными - и вероятностная история, альтернативная история стала реальностью, - по рельсам истории загрохотал тот невозможный ХХ век, который теперь мы можем изучать как единственно возможную сбывшуюся реальность.
Эта история Германии за последние две трети XIX в. очень напоминает историю России - и все же, при взгляде из России, видно, насколько в определенном отношении легче сложилась судьба немцев. Их "отставание от запада" привело к перерождению национального характера, оскудению культуры и тоталитарной государственной машине, но длилось это оскудение и отставание несравнимо меньше, чем в России. Причина понятна: трещина между Германией и "Западом", хиатус между Западной и Центральной Европой несравнимо меньше, чем между Европой и Россией. Поэтому немецкий сдвиг, страшно исказив судьбу Германии и изменив ход развития ХХ века, все же не имел тех для страны катастрофических последствий, что российская гетерохрония - для судеб России.
Действительно, в России произошла серьезная гетерохрония развития: как и в Германии, в ней изначально задержалось развитое крепостное право, но эта (сравнительно небольшая, всего до XV-XVI вв.) задержка не была компенсирована замедлением государственно го строительства. Напротив, развитие государственности шло быстро; сначала национальная монархия, затем абсолютизм наложились на крепостное право, в результате оно "заморозилось" до второй половины XIX в. Эта "заморозка" привела к сближению сроков отмены крепостного права и революции, отменяющей феодальный порядок. Результат был катастрофический: Великая русская революция была изумительно кровавой и повлекла за собой чрезвычайно длительный тоталитарный период. Судя по результатам этой "катастрофы развития", Россия выброшена из "западного пути развития". Конечно, говорить об этом можно только относительно; Востоком Россия уже никогда не будет и в отношении противостояния Запад - Восток она всегда будет "на западе". Но внутри западного пути развития намечаются бифуркации; Запад спорит между собой, какой из вероятных путей развития более приемлем. И в этом споре Россия отделяется от всех лагерей, имеющих место на Западе; Россия отстает: на сегодняшнем этапе развития она не может включиться наряду с другими странами Запада в переустройство человеческого космоса по "своему" образцу. России придется ожидать; ее задачи снова лежат в будущем.
Тем самым важность явления гетерохронии для русской истории (и истории многих входящих в ее орбиту стран) в том, что претерпел изменения сам тип развития России. В определенном смысле можно сказать, что такой результат был предопределен, говоря языком эмбриологии - преформирован. Градиент отношений "государство - экономика", при котором все государства Востока имели несбалансиро ванное преобладание государства, при кризисном воздействии гетерохронии проявил свою качественную специфику, направив русскую историю по новому (относительно стран Европы) руслу.
В этом смысле можно сказать, что в старом споре западников и славянофилов те и другие были правы, только они полагали, что говорят об одном объекте, одной России, а на деле они говорили о разных креодах (траекториях) развития, о России прошлой и о будущей. Надо сказать, что Россия никогда не была типичной "восточной" страной; в градиенте Запад - Восток она была востоком Европы и находилась в Европе, но в противостоянии Европы и Азии она была европейской страной, с европейским путем развития. Поэтому она следовала общеевропейскому пути, с определенными сбоями, обусловленными нетипичным для Европы соотношением государственной и экономической сфер. В споре со славянофилами "прогрессисты"-западники были правы, но правота их была в прошлом и настоящем России. Они еще были правы, но правоте этой осталось недолго жить.
Выправить положение (точнее, не выправить, а скомпенсировать) могла только сфера культуры. Россия более, чем другие страны, зависит от результатов работы культурной сферы общественной жизни. Вероятность революции 1917 г. увеличивалась с Ивана Грозного; революция 1917 г. стала чрезвычайно вероятной уже при Петре и почти необходимой при Николае II. Однако даже в 1917 г. она не была неизбежной - революцию именно с такой спецификой спровоцировала слабость русской культуры, "не залатавшей" дырку, в которую и проникла идеология коммунизма со специфической большевистской окраской.
Выше мы уже видели, что наличие "дырки" в системе препятствует данной системе производить специфический выбор. "Дырка" указывает на отсутствие системных специализаций, через нее в систему проникают чужеродные элементы, не скоординированные со строением системы в целом. Победа коммунистов в России 1917-го не была необходимой; наличие вакуума в культуре воспрепятствовало выбору пути развития, и в дыру в культуре "засосало" большевизм. К концу ХХ века эта катастрофа была некоторым внешним образом преодолена; большевизм "выболел" из тела России, оставив прежнюю "дырку". От того, будет ли закрыта эта дыра в культуре, зависит будущее России, вернувшейся на 100 лет назад. Если дыра останется незарегулированной, в нее снова засосет что угодно, и России придется вновь носить в себе инокультурное тело.
Однако русская гетерохрония (и реформы Петра, насколько они имеют к ней отношение) направила историю России по новому для Европы пути, проторила новый креод развития. Вероятность избегнуть этого креода, не попасть в революционные жернова, повторяю, сохранялась до самых последних месяцев перед Октябрьской революцией. Но революция все же случилась. За ней с неизбежностью последовал огромный по длительности период тоталитаризма - более 70 лет. За это время в Европе произошли колоссальные изменения; надо помнить, что история ускоряется, и 70 лет в ХX веке значат совершенно иное, чем в Х. Говорить об отставании (или опережении) можно, когда следуют по одной дороге. Так оно в целом и было до событий начала ХХ века. С тех пор Россия пошла по иному пути, и "ретрограды"-славянофилы оказались правы - относительно будущего России, а не ее прошлого. Россия сейчас отделена от Запада всего немногими десятилетиями, по некоторым параметрам - даже считанными годами. Однако этот "промежуток" - расстояние между двумя разными дорогами. В будущем они расходятся все дальше, и сопоставлять их будет все труднее. Когда-то, тысячи лет назад, германские и латинские племена были очень близки в общем корне индоевропейцев. Их дороги лишь слегка различались. Прошли тысячелетия - и сопоставлять развитие латинян и германцев стало бессмысленно; латиняне были движущей силой середины греко-латинской эпохи, а германцы занимали в это время положение учеников; германская цивилизация училась у стареющей латинской цивилизации.
Многочисленные "особенности" истории России после событий ХХ века аккумулировались, слились в одно целое, не позволяющее более причислить Россию к "странам западного пути". Однако это не значит, что она "объединилась" с Востоком. Россия (как и весь Запад, как и вся Европа в целом) очень давно отклонились от пути Востока, произошло это примерно во времена принятия христианства. Разрыв такого масштаба очень трудно преодолеть. Во время греко-латинского периода произошло лишь одно крупное событие такого рода - отход от Запада Византии. Сейчас разрыв еще увеличился, стал столь глубок, что любой европейский народ рискует просто погибнуть, пытаясь переменить свою историю на восточную. (Разумеется, речь идет о крупных европейских народах; судьба многих народов юга Европы определена не столь жестко). Когда говорят об особом пути России, высказывают не вполне верное суждение, если говорят о ее прошлом, до ХХ века этот особый путь был лишь намечен в возможности, но не осуществлен.
Ранее (глава 6) мы уже видели, как в развитии выделяются области, живущие в настоящем, но питающиеся во многом импульсами прошлых эпох развития. Практически каждый этап развития человечества сопровождается выделением не только "точек роста", но и "отставших линий", которые не могут более лежать на уровне требований современности. На примере России, истории России самого недавнего времени, можно видеть, как образуются такие "боковые линии". Историческое развитие является чрезвычайно сложным процессом; на каждой его стадии взаимодействуют между собой не только разные и различные области, но и буквально "разные времена". На дальнейших этапах развития могут сложиться такие условия, когда эти боковые линии вновь начинают играть очень важную роль в истории. Такие "боковые линии" служат живой памятью истории: если на каком-то ее этапе требуются те силы, которые играли значительную роль в прошлом, в пространстве человеческих культур обнаруживаются живые культуры, преемственно связанные с теми прошлыми периодами, несущие в себе древние силы, и они вновь выступают на авансцену истории. Это происходит не всегда, но это все же происходит.
Ситуация с Россией несколько отличается от положения с некоторыми другими "боковыми линиями". Можно видеть, что весь пласт событий мировой истории, начавшийся с Французской революции, является гетерохронным - это события в определенном отношении преждевременные. Современную историю можно рассматривать как закономерное изменение общественных целых, на которое налагается влияние крупной гетерохронии, связанной с лозунгами Французской революции. Очевидно, что на Россию эта гетерохрония оказала наибольшее влияние, что и привело к срыву ее развития в ХХ веке. В результате этого воздействия Россия начала очень активно развиваться, стала едва ли не главенствующим звеном мирового развития, а теперь вынуждена "пропускать" несколько этапов. Такой "пропуск" не уникален в мировой истории. Самый известный пример - германские племена, которые "ждали своего часа" в лесах Европы, ждали тысячи лет, пока не вошли в соприкосновение с Римской империей и не вышли постепенно на "главную линию" истории. Общие "формы", которые демонстрирует нам морфология истории, повторяются; но те конкретные фигуры, в которые облекаются судьбы народов, вносят важные изменения в ход мирового развития.
Запад и Византия отличаются социальным устройством; это отличие можно обозначить как различие иерархии и вертикали. Византийцы недоумевали, столкнувшись с западными реалиями, их удивляла ступенчатая титулатура, четкое иерархическое различение чинов, лестница зависимостей и сложная, многообразная структура подчинения на Западе. Иерархическая вассально-ленная система породила на западе рыцарский кодекс чести, представление о высшей ценности верности и дружбы, любви и чести.
Вертикальность византийского общества проявлялась в том, что оно не имело столь четкой иерархии, было в большей степени обществом равных - равных в своей подчиненности центру, императорской власти. Проще говоря, каждый подчиненный был в большей степени подчинен центральной власти, чем непосредственному начальнику. Соответственно, в Византии были очень длительные по сравнению с Западом периоды вертикальной подвижности в социуме. Знать не формировалась (по крайней мере до X-XI вв.), правящая элита не была наследственной, замкнутой, люди из низов силой случая или таланта могли подняться даже на вершину общественной вертикали. Император Лев VI писал: "...О благородстве людей нужно судить не по их предкам, но по их собственным делам и успехам". Среди императоров Византии были крестьяне и простые воины, даже кулачные бойцы.
Проявление различий Востока и Запада можно проследить почти на любом примере, и такое изучение показывает однотипность реакций стран, принадлежащих к определенной группе. Так, в VIII в. в Европе появилось стремя. Стремя - важное изобретение, обладающее высокой значимостью для военного дела. С появлением стремени возникает возможность организовать тяжелую кавалерию: всадник после удара пикой способен усидеть в седле. В Западной Европе возникает профессиональная армия вместо пешего крестьянского ополчения, набранного по рекрутскому набору, - возникает рыцарство.
В Византии происходит примерно то же преобразование, но с некоторым запозданием, к Х в. Откуда это отставание? Поскольку рыцарская армия для того времени более эффективна, чем пехота из отмобилизованных рекрутов, заимствования такого рода должны проходить быстро. Почему развитое государство 200 лет ждет, прежде чем освоить прогрессивную технологию военного дела? Причина оказывается не в неразвитой технологии или экономике Византии как таковой, а в социальном устройстве, в форме общественной культуры.
История военного дела Византии дает красивый пример необходимости развития феодализма. Долгое время армия Византии состояла из пеших тяжеловооруженных воинов (стратиотов), которые набирались из крестьян. Со временем окружающие страны, основной ударной силой в которых стала тяжелая рыцарская кавалерия, стали превосходить Византию по военной мощи. А Византия организовать подобные войска не могла: тяжелое вооружение всадника стоило дорого, крестьяне не могли себе позволить такого оружия. Значит, надо было создавать такую кавалерию из властных людей, и давать им крестьян, чтобы сеньоры могли вооружиться. Это неминуемо привело бы к ослаблению центральной власти, дроблению страны. Византийское правительство традиционно развивало сильное централизованное государство и не могло разрешить возникшее противоречие, возникшее потому, что в то время наиболее мощные вооруженные силы требовали для своего создания феодализации и раздробления страны на уделы. В результате Византия ослабла к концу I тысячелетия н.э. и при Комнинах вынуждена была начать феодализацию. Была введена тяжелая кавалерия катафрактов. Задержка с введением современного вооружения объясняется грузом централизма. Запад раньше перешел к опоре на рыцарскую кавалерию - и раньше вошел в феодальную раздробленность. Рыцарская конница, которую могут составлять только владельцы достаточно больших поместий, плохо сочетается с уравнительным строем, где все подданные равны под властью богоравного василевса. Допустить такую конницу значило разрушить основную специализацию Византии, ориентированной на централизм, единую государственность. Действительно, едва появились катафракты, верх в стране взяла провинциальная аристократия. Это позволило выправить военную ситуацию, однако стала ослабевать центральная власть. Это противоречие традиций политической власти Византии и военных норм того времени стало одной из причин падения государства.
С Х в. крупная земельная собственность в византийской провинции растет, богатеют провинциальные города, наблюдается некоторая хозяйственная и политическая децентрализация. С 1081 г. к власти приходит династия Комнинов, вождей провинциальной аристократии, являющейся противовесом константинопольской знати. Историк Зонара об Алексее I Комнине: "Он выполнял свои функции не как общественные или государственные, а в себе видел не управителя, но господина, считая и называя империю собственным домом". С этого времени в Византии наблюдается некоторая децентрализация, усиливаются феодальные тенденции, провинции-фемы приобрели большую, чем раньше, самостоятельность.
Однако сила прежней специализации была слишком велика. Феодализация Византии была неполной и остановилась в самом начале. С автономизацией фем и провинциальных вождей центральное правительство успешно боролось, и вместо развития рыцарской тяжелой конницы ставку в обороне стали делать на наемников. Однако наемники никогда не выручают в тяжелой ситуации, они хороши в дни мира - пугать население. Не спасли Византию наемники в дни ее кризиса в XIII в., когда Константинополь взяли сравнительно немногочислен ные войска крестоносцев.
Борьба Византии за современную армию - почти точное отражение истории отмены крепостного права в России. Почти все наследники Петра понимали вред крепостного права, но видели, что его отмена приведет к конфликту с дворянством - опорой трона. Поэтому власти тянули с реформой, копили силы, чтобы центральная власть могла противостоять дворянству, - а тем временем отставали от Запада. В конечном счете причиной социально-экономического отставания Востока (и России, и Византии) от Запада является восточная, централизованная, сверхсильная государственность.
Специализация, раз появившись, направляет дальнейшее развитие в сторону усиления и развития данной специализации, препятствуя другим способам развития. В этом и состоит тупик специализации. Византия, действуя по стратегии стран Востока, на все вызовы среды отвечала привычным для ее специализации образом, усиливала государственность и централизаторские тенденции. Этот внешне разумный выход (мобилизация всех ресурсов страны на нужды центрального правительства, относительно быстрое реагирование на угрозу и т.д.) на деле дает лишь отсрочку, сила государства не способна компенсировать социально-экономическое отставание достаточно долгое время, и в результате следует очередной крах империи Востока. Проще говоря, новая специализация всегда вырабатывается через прохождение по грани смерти, когда система теряет свойственные ей черты, и успех этого действия предсказать невозможно.
Тем самым можно видеть, как в мелких деталях устройства армии и государства проявляются значительные тенденции, связанные с глобальной специализацией общества на преобладание одной из общественных сфер. Полярность устройства общества и истории в целом, выражающаяся в понятиях вертикали и периферии, преобладания государства или экономики, через множество частных корреляций и зависимостей определяет конкретный ход истории и судьбы культур.
Выше мы рассмотрели несколько морфологических закономернос тей развития обществ: влияние гетерохронии на развитие, значение стерезиса, дифференциации социумов. Дифференциация, установле ние различий между ранее однородными образованиями, - очень обычный процесс, конкретное протекание которого, однако, может быть очень интересным. Например, можно рассмотреть самоусиление дифференциации, отталкивание однородных образований с ее началом.
Расколовшись, Римская империя образовала два "куска", два исторических тела, отталкивающихся друг от друга. Чтобы Западная Римская империя стала более западной, чем предшествующий ей античный мир, Восточная Римская империя должна была стать более восточной, чем античность. Начиная с разделения Империи мы видим, как медленно, но неуклонно сближается Византия с Востоком, не с каким-то определенным - именно мусульманским или буддийским, а с восточным типом общественного устройства, и это находит четкую параллель во все большей вестернизации Запада. Обе части империи после распада были очень похожи, и в рамках предкового для обеих исторического тела - Римской империи - "доля" Востока и "Запада" сохраняется, усиление Запада достигается отбрасыванием части старого Запада на Восток. Этот же процесс можно видеть и в современности, точно то же происходит и в развитии России. В Средние века она составляет почти одно с Западом, затем различие увеличивается, Россию сносит на Восток - правда, уже в совершенно иных условиях, так что "классического" Востока из нее не получится, как, впрочем, и из Византии, которая все же не стала классической страной Востока.
Папа Григорий Великий высказал следующую мысль: "Разница между королями варваров и римским императором состоит в том, что короли варваров - это господа рабов, а римский император - господин свободных людей". Это высказывание VI века неоднократно переформулировалось и стало в своем роде знаменитым. Мысль Григория Великого действительно верна и указывает на существенное различие между Западом и Востоком, но ее правда - в верности западной точке зрения. Это правда с точки зрения человека, обладающего тем строением души, которое впервые появилось в Элладе и получило дальнейшее развитие на средневековом Западе. Чтобы действительно понять это высказывание, надо учесть ту точку зрения, с которой делается высказывание, сделать явной ту позицию, откуда открывается вид на истину, что люди на Востоке - рабы, а на Западе - свободны.
Для этого вспомним, что именно на Западе родилось частное рабство, когда один человек мог являться частной собственностью другого человека. Восток такого рабства не знал. Основную массу населения в обществах Востока составляли свободные общинники. Они не только были лично свободны, но и положение их в социуме было выше, чем у западных крестьян: например, торговцы, а также слуги знатных людей, даже довольно высокого ранга, были ниже крестьян по социальному положению, т.е. крестьяне на Востоке были вторым (после воинов) сословием.
Конечно, рабы на Востоке были, но их было сравнительно мало, много меньше, чем свободных тружеников, и они никогда не составляли основного производительного слоя, т.е. не было "рабовладельческого способа производства". Рабы были государственными, лично никому не принадлежали. Рабское состояние было в значительной мере временным: военнопленные и несостоятельные должники, которые составляли основную массу рабов, рано или поздно выкупались. В соответствии с патриархальным устройством восточных обществ, раб занимал положение скорее младшего члена семьи, чем "говорящего орудия", как на Западе.
Крестьяне Востока четко отличали себя от рабов и осознавали себя свободными людьми. Поэтому человек Востока не понял бы высказывания Григория; если сам этот человек точно знает, что он свободен, то о чем высказывается этот священник, о какой неведомой свободе говорит? Высказывание Григория о рабстве и свободе человека упирается в тот факт, что классическое рабство есть западное явление, на Востоке рабство (в любой его форме) было меньше распространено, несмотря на четко выраженную в восточных обществах вертикаль власти, рабами подданные не были.
И все же человек Запада признает всех людей Востока рабами. Значит, состояние свободного человека Востока воспринимается человеком Запада как рабское. То, что для перса или китайца свобода, для вестгота, франка или лангобарда - рабство. В душах людей Запада открылось как бы новое измерение для свободы. Выросшая сила индивидуальности вошла в новые душевные области, и прежнее состояние, ранее воспринимаемое как свобода, теперь увидено как рабство. То есть рабство человека Востока не социальная категория, а душевно-духовная. Парадокс этой истории в том, что, обратившись к свободе и впервые различив рабство, новая душевность это рабство сама и создала. Заострив ситуацию, можно сказать: рабы есть только на Западе, который стремится к свободе, на Востоке же нет рабов, но нет и понятия о свободе. Этот парадокс отражается и в словах Григория, ведь "господин свободных людей" - противоречие в определении, у свободного нет господина. Но именно так росло сознание Запада: признавая чужую свободу рабством, себя же объявляя свободным - под чьим-то господством. В тисках этого противоречия понятие свободы будет находиться еще тысячи лет, поскольку свобода рождается только вместе с рабством, порознь их получить нельзя. Социальная химия тратит многие века для получения чистой свободы, и тратит много сил, чтобы освободиться от ее тени; когда же это все-таки удастся, тогда понятие свободы теряет свой смысл и перестает быть важным. Свобода нужна, чтобы о ней не думать. Свобода есть следование импульсам собственной природы, правильно понятой собственной природы. Обретя познание своей природы, освободившись от затеняющих компонентов, по сути иноприродных, человек становится свободным - и более не нуждается в понятии свободы для себя; отныне его может интересовать только достижение свободы для других.
Значит, смысл высказывания Григория Великого не в различении правовых, культурных или иных реалий Запада и Востока, смысл - в указании на рождение в обществе Запада новых понятий, нового видения действительности. Такое новое видение всегда возникает при изменении внутреннего состояния; новое строение человеческой личности рождает новое понимание свободы, неосмысленное в обществе Востока и чрезвычайно важное для человека Запада.
Как и в случае с рыцарством, граница между Востоком и Западом в древние времена проходила по границе рабства; личное рабство было распространено на Западе и почти не известно на Востоке. Характерно здесь положение в Византии: понятие свободы на протяжении ее истории меняло свой смысл; граница между рабами и наемниками размывалась (Евстафий Фессалоникийский: "Рабство это бесплатное и долговременное наемничество"). Рабов все чаще отпускают на волю, учащаются случаи выкупа рабов, у них появляется все больше прав - например, право на законный брак. И все более важным становится не деление на рабов и свободных, а на "больших" и "малых" граждан, на господ и слуг, на "могущественных" и "смиренных" - независимо от категории рабства. Раба легко называют "личностью" и "человеком", свободного в услужении - "рабом" и "челядинцем". В Византии развивается восточное деление общества, западное противопоставление "раб - свободный" теряет силу. В общеевропейском градиенте Византия дрейфует к Востоку. Категория рабства исчезает, люди освобождают ся, на равных включаясь в зависимость от всевластного государства. Так мы видим проявление еще одной закономерности: "сохранение количества движения" в истории.
По самым различным признакам исторических организмов наблюдается определенная полярность, связанная с геополитическими Востоком и Западом. Соответственно этим полюсам выделяются типы развития социумов, и в определенной мере судьба общества зависит от его тяготения к одному из этих "полюсов". В этой связи интересно рассмотреть, как выглядит это "тяготение", как проявляется "принадлежность" к одному из "полюсов".
Рассмотрев такое сложное явление, как гетерохрония развития, уместно сказать о еще одном типе морфологических процессов в истории. Мы уже познакомились с заимствованиями, сдвигами, гетерохронией, эквифинальным развитием. Одним из самых простых типов гетерохроний в области биологических явлений является изменение градиентов роста, что приводит к появлению новой формы. Например, все различие, существующее между конечностями непарнокопытных, рукокрылых и приматов (лошади, летучей мыши и обезьяны), можно описать как плавные изменения градиентов роста без перестройки его основы. Руки обезьяны и человека отличаются "временным рисунком" роста: ускорение и замедление роста приходятся на одинаковые этапы развития, но протекают с разной интенсивностью.
Английский биолог д'Арси Томпсон сумел описать различные биологические формы посредством метода "трансформации координат". Он накладывал на контур целого животного или органа прямоугольную координатную сетку, а потом трансформировал ее (растягивал, сжимал, перекашивал). Деформированный таким образом контур в некоторых случаях позволяет получить реальные формы видов, родственных исходному. Томпсоновы трансформации координат представляют собой плавные усиления или ослабления роста, то есть являются гетерохрониями.
Изучение развития животных и сопровождающих его нарушений показало, что часто возникают ситуации, когда отдельные части (даже отдельные клетки) как бы ощущают ("помнят") свое взаимное положение и стремятся восстановить его при нарушении. Это явление можно назвать "позиционной памятью". Это и другие подобные явления составили основу "теории градиента" (Ч. Чайльд). Позиционная память в рамках этой теории объясняется наличием градиента какого-либо фактора, на который и ориентируются "потерявшиеся" части. Возможно, такие же "градиентные" факторы поддерживают и полярность целого, которая также восстанавливается при нарушениях.
Тем самым градиенты преформируют (детерминируют) развитие в определенном направлении. Такой градиент создает "поле напряжения", подготавливающее определенный креод развития, но для того, чтобы развитие решительно свернуло на этот путь, требуется специальное воздействие. При этом направление развития будет определяться не спецификой воздействия, а ранее сформировавшимся градиентом. В истории Европы одним из таких градиентов было отмеченное выше противопоставление "государство - экономика", совпадающее с осью "Восток - Запад". Уже в Византии существовала ситуация, когда опасность представлялась не в чрезмерной свободе отдельных лиц или сословий а, напротив, в отсутствии инициативы и энергии граждан. Так и должно быть, судя по положению страны в общеевропейском градиенте: к юго-востоку растет сила государства, степень его централизации, и падают такие показатели, как частная предприимчивость и инициатива. Например, созданное норманнами в Сицилии государство отличалось чрезвычайной централизованностью, степень регламентации жизни сословий была высока, государственная власть в Сицилии была очень сильной, в отличие от многих других европейских государств - и недаром, германо-романский синтез так далеко на юге Европы мог дать только такое государственное объединение.
Централизованная государственность на Руси также приходит с юго-востока, "по градиенту". Какое бы объяснение ни выбирали для становления русской национальной монархии - заимствование государственного устройства у Орды или осознание ценности центральной власти в результате опыта борьбы с сильным противником (что на деле одно и то же) - в любом случае ясно, что русская государствен ность возникла в связи с событиями монгольского нашествия и в значительной степени повторяла характерные черты монгольского государства. Славянские племена как таковые не имели потенций к устройству монархического типа, они, как и германцы, тяготели скорее к определенным формам племенной организации, которая и существовала до монголов в виде княжеств. Однако градиент действует, и влияние Орды привело к тому, что в России установился монархический тип государственности.
Градиент этот не является, разумеется, чисто-географическим. Он работает и внутри страны. Как не раз отмечалось, внутри России "Западом" были столицы, Петербург, потом - Москва. Мост с Запада на Восток проходил через Москву, именно из нее в провинцию текли западные влияния. В Москве находились правительство, олигархи, интеллигенция, чиновники, и через их периферийные отряды, а также через рабочих (тесно связанных с деревней) западное влияние доходило до провинции, до Востока - крестьянства. Именно поэтому общая форма общественного строя была еще в XIX, начале ХХ века почти феодальной, а конкретное устройство столичного управления с конца XIX века было уже современным европейскому: группы олигархов, лоббирующих решения правительства, мафиозные группы влияния, растущее срастание чиновничества и олигархии. Подобный "мост" наблюдался веком ранее и в другой революционной стране - Франции; французская революция также делалась в столице. В результате законы, по которым реально живет центр страны, совершенно иные, чем те, которые действуют на периферии. Чрезмерная централизация и специализация центральной власти приводит к тому, что центр отрывается от страны, теряет управление, становится иноприродным. В такой ситуации происходящая революция с легкостью снимает слабо связанную с "телом" страны верхушку.
Градиент является одним из факторов, обеспечивающих эквифинальность развития. Преформируя (предопределяя) дальнейшее развитие путем увеличения вероятности определенного ответа на воздействия, градиент действует таким образом, что практически любое воздействие усиливает вероятность возникновения заранее определяемого градиентом ответа. Область воздействий, на которые система реагирует таким заранее предопределенным образом, ограничена исторически типичными для нее воздействиями. В результате любое воздействие из списка исторически типичных приводит к формированию не специфического именно для данного воздействия ответа, а одного типа ответов, общего для всех воздействий. Таким образом, при любом исторически типичном воздействии развивающаяся система дает примерно один ответ (сходную группу ответов) и приобретает тем самым заранее "запрограммированный" облик. Разумеется, такое "программирование" не является жестким, всегда существует вероятность искажения развития, однако факторы эквифинальности регулируют развитие, возвращая его после нарушений (опять-таки с определенной вероятностью) на прежний креод ("колею") развития.
Таким образом, эквифинальность формирует то, что мы называем причинностью. Поскольку практически любое исторически типичное воздействие влечет программированный ответ, то, если мы видим воздействие и ответ на него, возникает впечатление, что это специфический ответ на данное воздействие, что данное воздействие явилось причиной изменения, тогда как на деле воздействие было скорее не причиной, а поводом для проявления эквифинальности развития.
Рассмотрим эту линию рассуждений применительно к градиенту европейского развития - государство/экономика (Восток/Запад). От куда появился этот градиент? Учитывая его древность, мы должны искать его причины в событиях, произошедших еще до нашей эры. И действительно, едва углубившись в те времена, мы находим очевидную причину возникновения такого градиента. Это расселение индоевропейских племен. С III тысячелетия до н.э. они шли на Запад непрерывными волнами из пересыхающих областей Центральной Азии. Такая экспансия продолжалась около 3000 лет. Из былого доиндоевропейского населения Европы, в основном от так называемой средиземноморской культуры мы знаем лишь немногие народы - басков, берберов, древних финикиян, минойцев Крита и тех греков, которые жили до дорийского нашествия. Это были торговые народы, например, во II тысячелетии до н.э. критяне были абсолютными монополистами мореходства на Средиземном море. Эти народы являются представителями совсем иной культуры, совсем иной эпохи, нежели известные нам исторические времена, связанные с историей Греции и Центральной Европы. Соответственно, и их национальные характеры столь же сильно отличаются от привычных индоевропейских форм, как, скажем, отличаются от них характеры китайцев или индейцев. Эти особенности можно до некоторой степени заметить и до сих пор (например, свойственный берберам ригоризм, воздержанность, склонность к точному выполнению традиции, что до сих пор проявляется в стилистической окраске их религиозной жизни).
В связи с индоевропейским нашествием возникает вопрос - почему индоевропейцы шли на Запад, на Юг, но не на Восток? Такое впечатление, что Юг и Запад воспринимался ими как область пустая, ненаселенная, а Восток был наглухо закрыт. Принято объяснять этот феномен сильной китайской цивилизацией, которая, укрывшись за великой стеной, отражала все набеги варваров. Это объяснение представляется малоубедительным, учитывая слабость древнего Китая - в сравнении с известным натиском индоевропейских волн. Вплоть до I тысячелетия до н.э. на большей части территории современного Китая продолжался каменный век, культуры бронзы (подобные иньцам) были редким вкраплением. Культуры Яншао, Луншань (III-II тыс. до н.э.) ощущают влияние центральноазиатского очага цивилизации, но именно едва ощущают, а не подвергаются сильному натиску с запада; китайцы постепенно заимствуют скотоводство, затем коневодство и боевые колесницы (возможно, и колесо), но не подвергаются набегам. Более того, не удается даже выдвинуть серьезных гипотез о переходных культурах между протокитайцами и индоевропейцами (андроновская культура напрашивается, но множество черт ее отличают). Единый Китай сложился достаточно поздно, как и вся китайская цивилизация - последняя, самая молодая из великих автохтонных (возникших самостоятельно, а не путем заимствований) цивилизаций Древнего мира. Развитие Китая было сокращенным по сравнению с другими автохтонными цивилизациями, в этом регионе будто вспоминали забытое, а не изобретали привычный комплекс "технологий" неолита. Причины, по которой индоевропейцы, словно по приказу, идут с востока на запад, лежат очень глубоко в истории и требуют настолько специального рассмотрения, что здесь остается принять это движение просто как факт.
Итак, еще в конце IV-III тысячелетии до н.э. индоевропейцы проникли в Европу, осели там - и были вытеснены новыми волнами степной конницы, которая век за веком приходила в Европу через степные коридоры, распространяясь до самых укромных европейских уголков (культуры днепро-донецкая - V тысячелетие до н.э., воронковидных кубков - IV-III тыс. до н.э., шаровидных амфор III тыс. до н.э., шнуровой керамики - III-II тыс. до н.э. и т.д., переселение ведических и авестийских племен во II-I тыс. до н.э.); индоевропейцы достаточно быстро проникли за Пиренеи, в Скандинавию, в Италию, в Британию. Каждый новый наплыв степняков через небольшой промежуток времени оседал в Европе, переходил к земледелию и свиноводству (верный показатель оседлости населения) - и через несколько сотен лет подвергался новому нападению степных наездников с Востока. В первую очередь каждая такая волна била по населению Восточной Европы, и чем далее на Запад, тем слабее была сила удара. Некоторые волны, исчерпав энергию, оседали уже в Центральной Европе, иные ответвлялись на юг. Наиболее защищенными от "ветра с востока" были области Западной Европы - современные Франция, Англия и северные европейские регионы. Соответственно, наиболее преемственное развитие наблюдалось на западе Европы, а наиболее агрессивную среду вокруг себя имели племена Восточной Европы. В регионах, население которых развивалось с большей преемственностью и в менее агрессивной среде, "государственная сфера" (для тех времен такое название является анахронизмом, поскольку государств, как и наций, еще не существовало) была развита относительно слабее, а хозяйственная жизнь, предшественница позднейшей экономической сферы, напротив, развивалась с большим успехом. Так возник градиент, оказавший такое влияние на всю последующую историю Европы и всего мира.
Это рассуждение опирается на подразумеваемое положение, что то хозяйство, которое приносили степняки, было менее развитым, чем у оседлых племен, наследников предыдущих нашествий. В определенном смысле это неверно: в Центральной Азии имелся высокий очаг цивилизации, и первые тысячелетия до н.э. характеризуются все более развитыми типами вооружения, поступающими из этого очага. Однако можно привести пример, который ясно показывает, в каком смысле цивилизация степняков была иной, что препятствовало ее хозяйственной жизни, в чем было преимущество земледельцев Европы. Приходящие в Европу племена меняли жизненный настрой, несмотря на продолжающиеся нашествия, они передавали новым оседлым культурам передовые технологии. Степняки же отказывались от этих технологий, именно отказывались, дело не в незнакомстве с ними. Так, гончарный круг был изобретен в Средней Азии в V тысячелетии до н.э., однако степняки считали посуду, сделанную с помощью гончарного круга, нечистой, демонической, и предпочитали посуду, вылепленную вручную. С приходом степняков даже в Центральной Европе воцарялась посуда ручной лепки (культура Гальштата, первая половина I тысячелетия до н.э.). Здесь работают не "суеверия", а мировоззрения; в определенном смысле за наше пренебрежение к мнению степняков относительно гончарного круга мы платим сегодняшним экологическим кризисом. И, однако, остается фактом, что хозяйственная жизнь степных племен была менее развитой, чем у оседлого населения, так что степняки несли в Европу с востока отсталую хозяйственную жизнь и агрессивные протогосударственные образования, а на западе Европы процветала развитая хозяйственная жизнь при относительно более слабой государственной жизни.
Это длинное рассуждение манифестирует причину возникновения градиента Запад/Восток, градиента экономика/государственность. Однако легко можно видеть, что далее на восток от области распростра нения индоевропейцев, в Китае и Японии, мы встречаемся с еще более огосударствленными цивилизациями. Даже если предположить, что жесткая государственность Китая взялась именно из-за отражения нашествий степных варваров, то кто зацентрализовал Японию? Она была защищена Китаем и морем, как Англия - Европой и проливом. И все же государственность в Японии - сильного типа. Это говорит о том, что уже индоевропейское нашествие шло "по градиенту", что была еще более глубокая группа причин, вызвавшая первые зачатки западно-восточного градиента. Попытки найти объяснение градиенту в рамках причин и следствий всякий раз оказываются неудовлетвори тельными, приводя ко все более глубоким слоям причин.
Факт слабости государственной жизни на Западе очевиден - и потому незаметен. В исторических трудах его отмечают нечасто, поскольку войны в Новое время Европа выигрывала почти все (но сила государства не определяется его боеспособностью). Чтобы подчеркнуть очевидность этого явления, напомню мнение Ивана Солоневича. Он пишет, что за полторы тысячи лет германцы не сделали ничего, сравнимого со свершениями Римской империи, что германский народ не способен установить приличную государственность, его таланты ограничиваются созданием феодальной системы, где каждый режет каждого. Ясно, что эта точка зрения весьма ограниченна; Новая история и есть собственно история под водительством германской расы, и мы живем сейчас в цивилизации, построенной германцами - и в том, что в ней плохо, и в том, что в этой цивилизации хорошо. Важно другое: откуда взялась такая точка зрения, почему Солоневич смог придти к мнению о том, что германский мир ничуть не развился со времен Римской империи? Солоневич - государственник, в мировой истории его интересуют в первую очередь вопросы устроения государства. Именно по этой причине родилась в нем высказанная выше точка зрения. То есть человек, который специально рассматривает всю мировую историю в срезе государственности, в отношении силы и устойчивости государства, в грош не ставит германские свершения на этом поприще.
Измерять "силу государственности" довольно трудно, в этом понятии невольно смешиваются самые разные категории. Чтобы установить полярность оси "сильное государство - слабое государство", заметим, что слабое государство склонно к разложению и децентрализации вплоть до феодализма, а сильное - к чрезмерной централизации и тоталитаризму. Слабая государственно-правовая сфера не позволяет развиться значительной дифференцированности общества в данном аспекте, в обществах же, обладающих сильной государственностью, все явления, связанные с дифференцировкой - например, сословные деления, развитие специализированных государственных органов - выражены сильнее. Важно только не путать силу государственно-правовой сферы с успешностью жизни самого государственного образования. Вряд ли надо специально останавливаться на том факте, что тоталитаризм вреден для здоровья государства, что в конкуренции рано или поздно побеждают более здоровые государственные образования. Анархия и тоталитаризм являются противоположными заболеваниями государственно-правовой сферы. В данном случае я просто подчеркиваю, что анархия является болезнью в связи с ослаблением государственно-правовой сферы, а тоталитаризм - болезнь, вызванная их переразвитием.
Если мы посмотрим на Восток, мы увидим множество очень сильных государств - и очень слабых стран. На востоке у государств проявляются сильное развитие государственно-правовой сферы, хотя переразвитие этой сферы не сделало эти восточные страны доминантами мирового развития. Точно тот же градиент соотношения экономики и государственности виден и в Европе, а не только при сравнении Европы со странами Востока. В Англии сословные перегородки так и не замкнулись; слишком сильны были центробежные тенденции, слишком слаба государственно-правовая сфера. Обычно пишут о сильной власти в Англии после норманнского завоевания - и тут же приводят примеры королей, сильная власть которых заключалась в том, что они долго воевали со своими баронами и в конце вынуждены были идти на значительные уступки. Иоанн Безземельный (1199-1216) воевал со своими феодалами, и довольно неудачно. Весной 1215 г. взбунтовавшиеся бароны вместе с горожанами захватили Лондон; уступая требованиям восставших, король подписал Великую Хартию вольностей. Генрих III, сын короля Иоанна, отказался соблюдать договор с баронами о неприкосновенности их феодальных прав; против короля выступили бароны, рыцари, горожане и крестьяне. Началась гражданская война 1263-1267 гг., королевская армия была разбита. Победители созвали собрание, в которое вошли церковные и светские иерархи, а также по два рыцаря от каждого графства и по два горожанина от крупных городов. Это собрание было призвано контролировать королевскую власть и объявлять войну королю, если он снова нарушит соглашение (Хартию) с баронами. Это и было рождением английского парламента.
Вряд ли эти события можно трактовать как торжество государствен ного централизма и проявление силы государственной власти. Требования, принятые королем в результате баронских восстаний, были как раз антигосударственными: король обещал ограничить налоги, отказался от попыток ограничить сеньориальный суд (с пытками и "Божьим испытанием"), баронов могли судить только люди равного им звания - пэры; всем свободным была гарантирована защита от злоупотребления королевских чиновников - что на деле означало возврат к частному праву. Прогрессивными такие изменения назвать нельзя, однако в конкретном развитии Англии именно эта недоразвитость центральной власти оказалась очень полезной на большой исторической перспективе, хотя непосредственно Великая Хартия была не более чем феодальной реакцией против центральной власти. По сути, централизаторские тенденции в Англии преобладали от Вильгельма Завоевателя до Генриха II, затем началась эпоха заметного ослабления центральной власти.
Основные специфические черты английской государственности возникли в результате слабости государственной сферы, в результате победы периферии над централизаторскими тенденциями. В дальнейшем английские короли постоянно нуждались в парламенте (и шли на уступки этому государственному органу), чтобы противостоять претензиям крупных феодалов. Королевская власть ограничивала себя, передавала часть функций парламенту, платя этими ограничениями за централизацию и единство страны. Во многих странах континентальной Европы центробежные тенденции были относительно слабее, центральная власть была значительно сильнее и не нуждалась в помощи парламента (и гомологичных ему органов - Соборов, ландстагов и проч.).
Соответственно и сопутствующие огосударствлению процессы - всевозможные разграничения и дифференцировки в обществе - идут в Англии слабее, чем в большинстве развитых стран Европы. Выше упоминалось, что сословные перегородки между крестьянством и дворянством, ослабевшие в Испании во время Реконкисты, затем проявились с новой силой, дворянство замкнулось в аристократическую касту. В Англии этого не произошло. Уже в XIII в. часть английского рыцарства, разоряясь, теряло характер военного сословия и превращалось в сельских хозяев, так сказать, помещиков. После Столетней войны в XV в. в Англии кроме старых дворян-рыцарей появилось новое дворянство - джентри. Это были разорившиеся, обедневшие рыцари, которые занялись торговлей, стали основывать производства. С ними практически смыкались богатые крестьяне, торговцы и горожане. Различия между сословиями были тем более нечеткими, что любой человек, купивший землю, становился дворянином, джентри. Дело обстояло даже таким образом, что каждый свободный собственник земли с доходом выше определенного уровня был обязан принять рыцарское звание и войти в состав дворянства.
Совсем иначе сложилась судьба континентального дворянства: в Испании, Франции, Германии сословные перегородки были значительно прочнее и общество было разделено на сословия значительно четче. Слабость государственно-правовой сферы пошла Англии, несомненно, на пользу, это сказалось и на скорости экономического развития, и на относительной легкости социальных преобразований, однако от этого само явление не перестало быть иным - Англия характеризуется в общеевропейском градиенте наиболее слабо развитой государственно-правой сферой.
Например, в Испании центростремительные тенденции в конце концов победили, возникло сильное государстве Фердинанда и Изабеллы. В Испании также происходила борьба королевской власти и феодалов, однако важно, что королевская власть быстро победила, сословные границы остались нерушимыми, частное право не появилось, дифференцированность государственного аппарата росла.
Такое особое развитие государственности можно видеть и в современном организации устройства государственной сферы в Великобри тании: в отличие от других бюрократических систем британской свойственен наименьший бюрократизм, меньшая заорганизованность. Бюрократические системы США, Франции и других развитых стран работают очень некачественно, поскольку любой чиновник, естествен но, подвергается множеству проверок со стороны специальных комиссий, и потому в первую очередь заинтересован в соблюдении всех возможных формальностей, чтобы к нему претензий не было, само же дело его интересует в очень небольшой степени. В британской бюрократической системе гораздо больше доверия к личности, гораздо меньше проверок - и гораздо более деловое отношение к работе. Документы в британских учреждениях оформляются в несколько раз быстрее, чем в такой родственной Англии по многим показателям стране, как США. Этот пример показывает, что относительно слабое развитие государственно-правовой сферы вовсе не обязательно является недостатком, речь идет об относительной слабости по сравнению с многими другими странами, а не о "недостатке государственности" для здоровой жизни общества.
Понимание "силы государственной сферы" затруднено тем, что в современном обществе роль государства преувеличена. В большинстве стран государство выполняет функции других сфер, современные общества больны от переразвития государственной сферы. Поэтому ситуация в Англии выглядит более нормальной - хотя характеризуется более слабым государством, чем ситуация, например. во Франции. Сила государства вовсе не есть синоним победоносности в войнах, это вполне независимые категории. Поэтому положение, что в Англии исторически сложилась более слабая государственная система, ничуть не противоречит ее победам над Францией, Испанией, Голландией, ее статусу величайшей морской державы. В военных столкновениях принимают участие не изолированные государственные сферы воюющих государств, а общественные целые; победа в войне не в меньшей степени зависит от степени развития экономики и культуры, чем от военной силы. Англия на протяжении почти всей своей истории (после норманнского завоевания) была одной из сильнейших стран Европы, но это не противоречит тому, что государственно-правовая сфера в Англии развита слабее, чем у многих европейских стран, например, гораздо слабее, чем у более централизованной и дифференцированной Франции.
Раз возникнув, градиент "государственная жизнь/ экономическая жизнь" ориентировал последующие события таким образом, что крутизна этого градиента нарастала. Последний сильнейший (и уже не индоевропейский) натиск степи на Запад - монгольский - привел к централизации Восточной Европы, ведь именно монгольское иго позволило Москве занять доминирующую позицию среди прочих русских княжеств. В результате монгольского ига возникло Московское царство. На самом деле специфического воздействия на возникновение Московии иго не оказало - просто оно явилось достаточно сильным воздействием, на которое Россия ответила исторически типичным (при ее месте в европейском градиенте) ответом - усилением государственности и централизацией. Различные воздействия происходили еще не раз (опричнина Грозного, реформы Петра, круг событий, связанный с крепостным правом), и каждый раз ответ был предопределен все с большей силой - крутизна градиента возрастала. Итогом явились специфические черты русской революции, окончательно переведшей траекторию русского развития на иную, чем у прочих стран, дорогу.
Причина усиления градиента практически любыми воздействиями заключается в выгодах специализации. Если имеется преобладание государственной сферы, кризисы общества решаются прежде всего усилиями институтов этой сферы, и чем они специализированнее, автономнее, чем меньше обращают внимание на другие сферы, тем успешнее решают свои задачи. После любого субкритического воздействия специализация возрастает, в нашем примере - государственная власть усиливается. Это означает, что по ходу истории в таком общественном целом нарастает доминирование государства над другими сферами. Если мы с этой точки зрения посмотрим на европейскую цивилизацию в целом, то сможем констатировать усиление градиента "экономика" - "государство", все большую "крутизну" этого градиента, накопление различий между Западной и Восточной Европой. Со временем различия усиливаются настолько, что Западная Европа и Восточная Европа начинают вести себя как разные системы; из одной Европейской цивилизации рождаются две новых - цивилизация Запада и цивилизация востока Европы, - по преимуществу Российская цивилизация. При этом в рамках прежнего деления Европа-Азия (или Европа (включая Северную Америку) - остальной мир) Российская цивилизация остается одним из членов Европейской цивилизации, но рассматривая Европу более подробно, мы замечаем в ней рождение новой цивилизации.
В скобках можно отметить и еще одно влияние великого индоевропейского похода на Запад: оттеснение славян. Славяне были одним из первых, во всяком случае весьма древних, потоков индоевропейцев, и последующие волны, прокатывающиеся по южным степям, каждый раз заставляли протославянские племена отступать в леса северо-востока. Затем, после прохождения основного потока завоевателей, славяне возвращались - чтобы вновь отступить через несколько десятков или сотен лет. Это привело к тому, что славяне как бы удерживались историческим развитием от активного участия в истории Европы до конца I тысячелетия новой эры (по-видимому, область славянских племен - последний реликт культуры погребения в курганах, очень древней индоевропейской особенности; в культуре славян можно обнаружить много реликтовых черт). В результате возникла имеющая множество гомологов ситуация, когда один из древних этносов выступает в истории как молодой, недавно сложившийся народ. Это касается и индоевропейцев в целом; германцев; такова же была судьба славянского племени. Такое задержанное развитие позволяет вносить в более поздние этапы развития то содержание, которое присутствовало на более ранних этапах, позволяет получать новые результаты при взаимодействии по сути разновременных образований, сводить новое со старым - короче, получать в развитии общества новые эффекты, возможные за счет гетерохронии.
"Срединное" положение Центральной Европы в градиенте можно, как с помощью лакмусовой бумаги, проверить положением церкви в различных странах Европы. На Востоке, в Византии и в России, церковь всегда была в значительной степени подчинена государству. Так, в Византии монастыри были подчинены государственной власти. Они не имели судебного иммунитета, экономически были несамостоятель ны, зависели от выдач из казны денег и продуктов. На Западе, в католических странах, церковь, как правило, не только не подчинялась государству, но и претендовала на светскую власть, церковные владыки были феодалами и обладали всеми феодальными правами, не завися существенным образом от центральной власти. В центре Европы ситуация сегодня очевидным образом отличается от этих двух полюсов, и такое промежуточное положение имеет довольно долгую историю. Так, еще во времена Оттоновской империи церковь занимала по отношению к государству подчиненное положение, император утверждал епископов в сане, церковная организация была существенным элементом управления империей (т.н. "имперская церковь"), и все же это подчиненное положение никогда не доходило до той степени зависимости, которую мы легко находим в Восточной Европе.
Конечно, описанный выше градиент не существует сам по себе, вне истории; именно в истории он образуется и проявляется. Можно видеть, например, как в XVIII в. в жизни Европы усиливался этот градиент, как сложилась та ситуация, тот вариант развития, в котором обрели существование фашизм, и социализм, и две мировых войны. Существовали причины, согласно которым история пошла этой дорогой, и существовали другие причины, по которым она могла идти другой дорогой. И были люди, которые выбирали решения, которые и привели к очередному витку увеличения крутизны градиента, усилению напряженности между полюсами мира.
Можно видеть, как в связи с деяниями Петра Великого образовалось окно в Европу, в русскую жизнь было внесено европейское начало. Это событие обычно оценивается только с точки зрения русской истории, и как его следствия рассматривается только вестернизация России. Но всякое действие равно противодействию, и деяние Петра привело и к совсем иному результату; окно оказалось открытым на две стороны: усилилось влияние Востока на европейскую жизнь. С окончанием Северной войны, в которой участвовала и Россия, был подписан мирный договор (Ништадтский мир, 1721 г.), который закрепил участие России в европейских делах. Это вмешательство русского элемента, который нес в себе смертельное для личного начала влияние, принесло с собой перевес государственного начала в жизни европейского общества (в особенности среднеевропейского). С особенной силой такие влияния проявились после войны 1812 г. ("Священный союз"), когда Россия получила возможность изменять европейскую историю, и не в лучшую для развития Европы сторону. Сильное влияние восточного начала изменило историю Средней Европы, и именно в этом варианте развития, связанном с русским влиянием на Европу, сложилась та судьба Германии, которую мы знаем, - Германии, объединенной Бисмарком, и объединенной не только поздно, но и на совсем иных началах, нежели она могла бы объединиться.
Так с востока Европы влиял усиленный государственный элемент. А на западе в XVIII в. происходило иное - борьба Англии и Франции за американские колонии. Крайним Западом Европы, крайним проявлением западноевропейского начала была Англия. Борьба за Америку окончилась в ее пользу, и в 1763 г. был подписан Парижский мир. В результате этого мирного договора жизнь Америки потекла по тому пути, который вел прямиком к современному состоянию мира. Если бы результаты Северной войны были несколько иными и Россия не могла бы так сильно влиять на Европу в XVIII, XIX вв., Германия развивалась бы иначе, она объединилась бы несколько раньше и на совсем иных основаниях. Не-прусская Германия играла бы совсем иную роль в жизни Европы и вся европейская история стала бы совсем иной, нежели мы ее знаем. Если бы колонии в Америке попали в сферу французского влияния, характер США был бы иным. Романские, а не англо-саксонские Штаты играли бы иную роль в мире.
Однако эти выборы были сделаны, и они определили картину XIX в. Разорванная полярными силами Европа, имеющая слишком слабую середину, не смогла в XIX в. выработать противоядие, действенное средство против дефектов своего развития. Результат - разразившаяся в первой трети ХХ века первая мировая война. Эту войну многие ее участники осознавали как катастрофу европейской цивилизации - и это было верное ощущение. Людей гипнотизирует наличное бытие; люди пережили первую мировую войну, затем - вторую, и теперь мысль о европейской катастрофе кажется преувеличенной: вот же мы, живы, так что же паниковать? Очередная развилка истории осталась позади, и состав грохочет по стрелкам все дальше.
Что же последовало за проникновением России в европейские дела в 1721 году? После этого Россия получила в Европе такое влияние, что родилась мысль о союзе всех славянских народов, родился панславизм. Родство этого течения с деяниями Петра обозначено знаменитым подложным документом - "Завещанием Петра Великого". Влияние Востока на Европу становилось все сильнее, все более явно влияла Россия на вопросы, связанные с западными и южными славянами. В результате работы Петра и определенных действий сил Запада в России возникла сложная ситуация - противодействие вестернизации, отрицательное отношение к "петровской революции", к тому, что действительно сделал Петр, сочеталось с глубоким принятием того, чего Петр не делал: согласием с основными пунктами "Завещания...". Равновесие на юго-востоке Европы поддерживала Австро-Венгерская империя. Однако равновесие это было не выгодно крайнему Западу. Слишком усилившаяся Россия внушала опасения англо-саксонскому миру; Англия всерьез воспринимала опасность проникновения России в Индию, неисчерпаемую сокровищницу и источник жизни английской экономики. С Англией соперничала и Средняя Европа, и усилия английской политики были направлены на то, чтобы Россия, потянувшись к южным и западным славянам, столкнулась со среднеевропей ским миром. Далее воспоследовала провокация в Сараево, и на востоке Европы заполыхала война. В результате этой войны Австро-Венгрия погибла, уравновешивающий эффект ее присутствия на Балканах исчез, и вся юго-восточная Европа разделилась на множество самостоятельных государств. Одновременно в России шел невиданный по масштабам социальный эксперимент, от ее границ тянуло кровью. В Средней Европе, в Германии, болезнь общества также зашла далеко, и чумное пятно фашизма стало расползаться по Европе. Агрессивные режимы сравнительно легко управляемы, и вот началась вторая мировая война. Сердце Европы было разбито надвое, Восток шагнул далеко на Запад. Славянские государства объединились в единый блок, в котором доминировала Россия, Средняя Европа была смята и оттеснена на Запад, - а мир стал окрашен в англо-саксонские цвета. Вторая мировая война привела к победе англо-саксонского мира над всеми соперниками.
Восток, характеризуемый переразвитием государственной жизни, надвинулся на Среднюю Европу. Запад, сильный переразвитием хозяйственной жизни, укрепился во всем мире. И не было только третьего элемента, культурной жизни, которая могла бы привести в норму социальную организацию, - этого элемента не хватало. Восток живет землей, его хозяйство питается тем, что дарует земля - хлебом ли, нефтью, а то, что Западу дает организация хозяйства, Востоку чуждо. Но именно организация экономики является истинной основой современной хозяйственной жизни. Пока хозяйственная жизнь является одноэтажной, пока она полностью характеризуется применением труда к земле, - до тех пор она останется недоразвитой. Хозяйственная жизнь Запада связана с другим способом образования стоимости - применением капитала к труду.
Социум устроен таким образом, что развитие хозяйственной организации разрушает национальное начало; сложная хозяйственная жизнь перемешивает и ослабляет национальные импульсы; в то же время хозяйственная жизнь, опирающаяся на землю, напротив, национальные чувства возбуждает. И вот мы видим, как на протяжении всего ХХ века обостряются национальные проблемы, и это влияние идет с геополитического Востока, и заражает Запад. В результате к концу XIX, началу ХХ века национальный вопрос занимает все большее место в политике, прежние решения этого вопроса утратили силу. Национальные импульсы, с новой силой развившиеся в людях, не встречая отпора, во все большей мере определяют жизнь обществ. С усилением национального начала связаны и молнии двух мировых войн, которые разбили европейскую цивилизацию. Целый век Европа пыталась залечить эти раны. История России к концу тысячелетия вернулась ко временам начала ХХ века; закольцованное время вновь получило шанс распрямиться, - или вновь пойти по кругу. Но и Европа оказалась в подобной петле. То, что должно было произойти уже в конце XIX века, - объединение Европы, - затянулось и в слабой, неуверенной форме проявляется только сейчас, с опозданием на век. В ХХ веке отстала не одна страна, не один регион - целая историческая эпоха начала отставать от темпов нормального развития.
Это, собственно, и есть отражение того факта, что мы живем в альтернативной истории. Исторические выборы реальны; то, что выбрали Европа и Россия в XIX - начале ХХ века, то, что эти регионы могли не выбирать - это стало реальностью. История вся состоит из "вероятностных линий", то поднимающихся на поверхность, обрастая реальностью, то опускающихся в потенциальность, пропадая в брызгах случайности. Эти вероятностные линии связаны в пучки, в более общие траектории развития, согласно законам эквифинальности, так что иные выборы изменяют лишь мелкие детали, а иные определяют существенный ход развития на века.
Сейчас, в XXI веке, мы увидим последствия этого отставания. Россия, поддавшаяся науськиваниям Запада, разбилась в кровь в тисках века; измордованная Германия, проспавшая время своей работы, не смогла в достаточной мере развить культурную жизнь и сбалансиро вать развитие Европы. Восток победил Середину, и в результате власть пришла к Западу. Мир затопили плоды англосаксонской цивилизации - проникающая во все сферы общества организованная хозяйственная жизнь; культурная и правовая жизнь заросли диким мясом. Излечение болезни общества стало значительно более трудным делом, чем ранее. Такова цена исторических развилок: люди проскакивают их, не замечая, и жизнь продолжается, как тяжелый сон, а легкие пути к выздоровлению остаются позади. Мир страдает от недостатка духовной культуры; Запад прожирает культуру, Восток мертвит ее, - а людям кажется, что они страдают от недостатка материальных благ и от дурных законов. Восток тяготеет к тоталитаризму, Запад к анархии, Восток нищает, Запад задыхается от жира, - а то, что должна внести в развитие Средняя Европа, остается незамеченным.
Точно в соответствии со своим местом в градиенте ведет себя Япония. Феодальная структура сёгуната Токугава пришла в критическое взаимодействие с более развитой западной цивилизацией и ответила обновлением Мэйдзи, которое состояло в усилении государственного элемента. Это усиление государства в "парламентарном" режиме Мэйдзи по сравнению с "военной диктатурой" сёгуната кажется парадоксальным, но если обращать внимание не на названия, а на факты, то оно вполне очевидно. В самой государственной сфере возросла специализация; выросла общая организованность общества, усилилось влияние бюрократии. Именно политика Мэйдзи привела к милитаризации Японии перед I и особенно II мировыми войнами. Наконец, подъем экономики после события Мэйдзи осуществлялся именно государственными методами. Перед I мировой войной доля государственного сектора в экономике Японии составляла более 50%, затем она несколько снизилась за счет усиления дзайбацу, промышленно-финансовых монополистических групп. Однако здесь нельзя сказать, что власть в экономике ушла от государства в область частного капитала. Произошло сращивание государства с промышленными и финансовыми кругами - различными способами, самый легальный из которых состоял в усилении власти парламентарных структур, партий, финансируемых этими организациями. Государство вело очень активную экономическую политику: скупало малорентабельные предприятия (например, в области судостроения), образовывало специальные банки для субсидирования стратегически важных областей. Режим Мэйдзи установил традицию развития Японии на усиление военно-бюрократического управления. Результат известен: был создан тоталитарный режим, отличающийся от фашизма достаточно случайными чертами (не было внедрения новой фашистской идеологии - пригодилась националистическая старая; не было создания новой фашистской партии - обошлись привычным государственным управлением). С особенной силой сращение государства с экономикой проявилось после II мировой войны в демилитаризованной Японии. Потрясающая скорость экономического роста была достигнута объединением усилий частного предпринимательства и государственного аппарата; экономическое развитие стало целью государства. Рыночная экономика послевоенной Японии определялась в самых существенных чертах глубоким влиянием государства, определяющим цели, которых должна достичь рыночная экономика. В 70-х годах государственные законы выполняли программирующую роль для японской экономики: служили для частного бизнеса оформленной целью и указанием, какие отрасли будут пользоваться вниманием и поддержкой правительства. То есть на все стрессовые воздействия социальная система Японии отвечала усилением специализации государственной сферы. В этом можно видеть результат наложения градиентов: на общий и древнейший градиент Восток - Запад накладывается сравнительно недавно образовавшийся и набирающий силу градиент вестернизации.
В этом смысле Япония является зеркальным близнецом США: крайний Запад и Дальний Восток порождают очень похожие структуры, хотя исходят из полярно различных отправных точек. В США экономика, усиливаясь, пронизывает государственную жизнь, так что государство становится регулирующим придатком экономического механизма; в Японии экономика становится частью государственной жизни. Итог очень похож: сращение государственного и экономического аппаратов. Можно сказать, что верная себе Япония всегда старалась копировать (в своем стиле, разумеется) мирового лидера. Тысячи лет таким лидером являлся Китай, и систематическое подражание приводило даже к таким нонсенсам, как в эпоху Хэйан: в феодальной стране, военизированной и раздираемой феодальными распрями, по примеру Китая военные чины котировались ниже гражданских (как в империи Тан). Затем пришел черед копирования французов и была написана конституция, совсем такая, как у французов. Вслед за этим копировали немцев и создали отличный образец фашизма. В результате войны стало очевидно, что фашизм не самый сильный и тем самым не самый лучший; в войне победили США - и Япония стала копировать паразитическую финансовую экономику США, да так замечательно, что стала паразитом второго порядка, паразитирующем внутри паразита. При всех операциях копирования столь различных образцов строго соблюдалась преемственность власти и зачастую смена образца не сопровождалась никакими внутренними бурлениями. Тоталитарная политическая структура времен второй мировой войны действовала без противоречий на основе "либеральной" конституции 1889 года: продолжал действовать парламент, падали и восходили кабинеты, происходили выборы. Даже переход государства от милитаризованного пронемецкого образца 1945 года к либеральному парламентскому управлению под американским водительством прошел до изумления гладко. Достаточно вспомнить, что написанная офицерами американских оккупационных войск за неделю (!) японская конституция 1947 г. была легитимной: ее приняли прежние конституционные органы власти при формальном соблюдении всех процедур, предусмотренных в прежней конституции. "Эпохальный" переход Японии в ряды демократических государств не потребовал даже нарушений бюрократического характера. Обретение политических свобод "угнетенными" народными массами не привело к существенным социальным волнениям. Отсутствие в социальной системы стрессовой реакции на изменение, почитаемое существенным, говорит не об удачности и произошедших перемен, а об их несущественности. Именно "гладкость" японского пути к демократическому обществу доказывает тот факт, что никакой серьезный рубеж на этом пути перейден не был. Даже обновление Мэйдзи, переход от феодализма к индустриальному обществу, сопровождался слабенькой гражданской войной, без особых жертв и без крайнего озверения. А переход от сформированного фашизма (с национальным лицом) к демократии под чутким водительством Макартура прошел удивительно чисто.
В Китае ситуация выглядит промежуточной между внутренне гладким развитием Японии и навязчивыми срывами России. Бесконечный процесс циклической истории Китая, процесс смены династийных циклов, с началом вестернизации начал распрямляться, история Китая получила направленность. После смерти императрицы Цыси и победы Синьхайской революции начинается активная вестернизация Китая. Этот период (первая четверть ХХ века) гомологичен петровской вестернизации в России и событию Мэйдзи в Японии - с точки зрения вестернизации. Однако Синьхайская революция привела к феодальной дестабилизации (милитаризация кланов, борьба всех против всех), образованию политического и идеологического вакуума. В отличие от Японии, царствующая династия не перехватила руководство переменами, и начался прогрессирующий развал страны в хаосе гражданских войн - не за идею, а в силу отсутствия таковой. Эти события гомологичны революции 1917 г. в России и последующей гражданской войне. Значит, в Китае этот период гомологичен событиям русской истории, разнесенным на 200 лет - от Петра до революции. В Китае Петр и Ленин действовали одновременно! При этом история не закончилась таким сближением, и в России в конце века наблюдается повтор (идеологический вакуум, децентрализация) под влиянием новой волны вестернизации. И тогда события в Китае начала ХХ века могут быть уподоблены в содержательном смысле не только началу XVIII и началу ХХ, но и концу ХХ века в России. В результате скромное познавательное действие - гомологизация событий - позволяет заглянуть в будущее: если Китай начала ХХ в. может быть в определенном отношении приравнен к России конца ХХ, это означает, что история Китая на протяжении ХХ в. позволяет нечто понять относительно будущей истории России. Конечно, такой прогноз лишь частичен, его верность равна точности соотношения; однако более подробные гомологизации с различными собственными временами других стран могут существенно увеличить точность прогноза.
Именно такие сильнейшие гетерохронии и являются основой возникновения исторической новизны. Отдельные процессы, составляющие историю - централизация и децентрализация, объединения в державы и феодальные периоды, впадение в варварство и воспоминания-возрождения - такие процессы, ничего по сути не меняя в истории, сливаются в бесконечную цепь и образуют великие циклы бесконечно повторяющихся событий. Однако сочетания этих процессов уникальны. Наличие крупных пространственно-исторических градиентов делает изменение сочетаний факторов закономерным, образуя ряды связанных форм. История приобретает направленность. Периоды феодальной раздробленности заменяются на Феодализм, традиционные призывы к обновлению культуры предков заменяются на Возрождение. Поскольку развитие каждой страны представляет собой целостность, а культурная, правовая и хозяйственная жизнь каждого региона прошиты множеством связей, то возникшие в результате гетерохроний немыслимые совокупности явлений наполняются смыслом - то есть входят в историю данного общества как более или менее закономерные этапы развития. Осмысленность истории обусловлена будущим и видна только оттуда - как смысл событий нашей сегодняшней жизни проявляется по прошествии времени, хотя сейчас они кажутся случайными. Этот смысл производится нашей жизнью - в конечном счете последний аргумент всякого суждения о смысле восходит к существованию личности: если бы тогда все сложилось иначе, такого-то лица во всей его сложности не существовало бы, это лицо было бы другим, а поскольку лицо представляет собой ценность и смысл, то и прошлое случайное событие оказывается осмысленным. То же и в истории: смысл истории придают существующие в ней исторические лица - народы и культуры (а также личности людей, в истории действующих); и поскольку в результате исторических процессов эти исторические лица живут, возникают, существуют и проявляются, постольку история не бессмысленна.
Градиент отношения государство/экономика накладывается практически на все события Средиземноморской истории, видоизменяя их течение. Так, для всей территории Римской империи был характерен начавшийся за сотни лет до Р.Х. кризис полисного сознания, который привел к разрушению эллинистической городской цивилизации и в конечном счете - гибели империи. Однако на востоке империи государственные связи были сильнее, и Византия устояла, даже лишившись общественной добровольной поддержки в деле управления государством. В результате восток империи был богаче и более устойчивым, защищенным, чем запад, в Византии слабее сказывался общий для эпохи Средних веков упадок образованности. Однако проигрыш Запада в силе вертикальных, государственных связей обернулся к его выгоде. Кризис полисного сознания был результатом одной из стадий возрастания личного сознания людей, роста индивидуальности. В результате особенное развитие в душевной жизни получили импульсы эгоизма и свободы. Недостаточная сила вертикальных, государственных, властных связей на Западе не мешала развиваться связям горизонтальным, корпоративным. Личность оказалась в достаточной мере социализирована, входила в богатые и разнообразные контакты с социумом, поскольку являлась одновременно членом разных корпораций с разным подчинением. В контактах внутри разных иерархий - вассальных отношений, цехов, церковных приходов, сельских общин, семейных общин и т.д. личность развивается и может вычленить собственное свое содержание из многообразия социальных связей.
На Востоке дела сложились иначе. Выстоявшее византийское государство было сильным, вертикальные властные связи задавили в нем проявления корпоративности (почти все, вплоть до церковных). Изолированная личность оказалась один на один с государством ("индивидуализм без свободы" - формула А.П. Каждана), и роста личного самосознания, сопоставимого с таковым на Западе, не отмечалось. Атомизированная личность Востока оказалась изолирована сильной властью от социума, единственным возможным для нее направлением роста был уход вглубь, с опорой на религиозную традицию. Более свободная и сообщительная личность Запада развивалась вширь, разрабатывала свои социальные аспекты. Западный человек учился держать наружную форму, развивались правила поведения в обществе, совместной работы. Восточный человек прорабатывал внутреннюю форму, учился сочетать неправедную мирскую жизнь с глубинами религиозных откровений.
Градиент и полярность в исторической жизни не замечаются, поскольку люди не обращают внимания на сходства явлений. Сходства затемнены различиями; люди думают, что мыслят точно, если останавливаются на первом же различии и утверждают: это нечто отдельное! А то, что объединяет отдельности в группы, не замечается. Так обстоит дело и с тем социальным элементом, который воплощает интеллект общества.
Стало уже общим местом говорить, что русская интеллигенция есть особенное явление, ничего подобного на Западе нет. Однако интеллигенция - это лишь одна из форм, которые принимает в современном социальном мире интеллектуальность. В англо-саксонском мире эта интеллектуальность полагается данной; там к интеллектуалам отнесут и коммерсанта, и художника, и киноартиста, и ученого, и менеджера. В результате произвольного выбора профессии человек англо-саксонс кого мира становится интеллектуалом; для этого не требуется никакого особого развития; каждый "с рождения" готов быть интеллектуалом и может им стать; так что можно сказать, что люди Запада рождаются с задатками интеллектуальности - теми задатками, которые для этого необходимы в окружающем их социуме.
В Средней Европе интеллектульность достигается образованием: тот, кто образован - интеллектуал. Здесь типом интеллектуала является ученый; образование, оформление личности приводит к ее интеллектуализации, то есть интеллектуалом нельзя родиться, но этому можно выучиться. В России это иначе: для интеллектуальности мало быть образованным; требуется еще что-то, что-то высшее, нечто большее, чем жизнь. Человек, который в своей жизни руководствуется этим высшим и большим, называется интеллигентом, и это звание уже освобождается от образовательного уровня. Врач, учитель, ученый, артист - не интеллигенты, если нет в них ничего, кроме профессиональных знаний. В России нельзя выучиться быть интеллигентом, как немыслимо им родиться. Интеллигентность становится чем-то вроде религиозного призвания, даром свыше; тот, кто слышит зов, - интеллигент, независимо от уровня образования и общественной полезности.
Поэтому и отношение интеллектуала с обществом столь различно: на крайнем Западе эти интеллектуалы полностью вчленены в жизнь общества, у них нечем этой жизни противоречить и потому они совсем домашние. В Средней Европе происходит социализация, одомашнивание интеллектуала; в процессе воспитания и образования интеллектуал объединяется с обществом, при этом он приобретает пятнистый окрас и хвост крючком. В России же процесс идет иначе: тот, чьи задачи исчерпываются нынешним общественным бытом, кто может спокойно уживаться с "жизнью, как она есть", - того интеллигентом не назовут. Интеллигент в России находится в оппозиции к обществу и к правительству, он борется с обществом и властью за нечто большее, чем то, что уже существует; он совсем дикий, этот российский интеллигент, и одомашнить его пока не удается. Еще дальше на востоке тот элемент, который в России выступает под именем "интеллигента", опять видоизменяется, он в еще большей степени становится "не от мира сего" и зовут его там то отшельником, то юродивым, то книжником. Интеллектуальность на Востоке срастается с религией, так же, как на Западе она срастается с техникой. Можно выразиться и иначе: то, что делают интеллектуалы на Западе, в большей мере связано с техникой; то, что они делают в Средней Европе, по большей части связано с наукой, а все то, что делает интеллигенция на Востоке, приобретает черты религии.
В главе 6 мы выяснили, какие культурные эпохи наиболее близки к нашей, современной. Новое время началось примерно с середины XV в., а до этого длился предыдущий, греко-латинский культурный период. Он, в свою очередь, начался приблизительно в VIII в. до Р.Х., и ему предшествовал египетский период, который также можно называть египетско-аккадским.
Что же можно сказать о начале этого египетско-аккадского периода? Почти все, что мы знаем о государствах Двуречья и устройстве Древнего Египта, относится к этому египетско-аккадскому периоду, представляющему собой в определенной степени гомогенный период истории. Начало этого периода - в самом начале III тысячелетия до Р.Х. Именно тогда произошли чрезвычайно знаменательные события в истории человечества, отделившие предыдущий период истории от следующего, египетского. Сами египтяне считали, что тогда, примерно в начале III тысячелетия по нашему летоисчислению, произошло объединение Верхнего и Нижнего Египта. Примерно в это время, в начале-середине III тысячелетия до Р.Х., произошло изобретение письменности. Это время так называемых городской революции, когда почти одновременно во многих регионах стали возникать города с их особым образом жизни, резко отличавшемся от жизни сельского населения. Тогда же появились общества, занимавшиеся крупным ирригационным строительством. Начиная с рубежа III тысячелетия по всей Евразии начинается мегалитическое строительство - проявление египетской культурной эпохи.
Многие из этих обществ на рубеже рассматриваемого времени погибли, сметенные натиском индоевропейских племен, которые как примерно в это время начали свое неудержимое движение на юг и на запад. Приблизительно с этого времени (или чуть ранее) начинается "железный век". В качестве его важнейшего признака рассматривают обычно смену "технологии", переход от бронзы к железу. Однако начало этого периода истории также связано с изменением людей. Об этом можно судить по изменению характера захоронений: в Иране с середины II тысячелетия вместо того, чтобы хоронить умерших под полом дома, так что вся семья остается неразлучно спаянной в течение поколений, появляются индивидуальные могилы в некотором отдалении от поселения; ранее умерших опускали в землю, теперь тела помещают в каменные ящики, отделяют от земли (Vanden Berghe, 1966). Эти изменения, произошедшие во II тысячелетии в Иране, зарождаются гораздо ранее, с конца IV - начала III тысячелетий в более северных областях. Индивидуализация смерти соответствует индивидуализации в жизни.
Этот перечень особенностей очерчивает египетский период истории, - и указывает на некоторые черты душевности этого времени.
Это предшествующий, предварительный рост индивидуализации и рационализации. Появление письменности рисует нам изменение типа рациональности. Записанное произвольно, условно - в отличие от сказанного. Системы социальной памяти, основанной на письменности, кардинально отличаются от прежних систем, от развитой в древние времена традиции памяти, передавания огромных объемов информации из уст в уста. Люди с тех пор изменились, и мы теперь называем это "заучиванием наизусть", но это анахроничное выражение - память людей тогда была устроена иначе, и это не было современной "зубрежкой"; скорее, это напоминало тренировку в каком-либо телесном навыке - от умения ходить до умения резать по дереву. Рациональность нисходит в людей, становится доступной их произволу. Городская революция показывает изменение чувств; в них появляется социальная сфера. Если память людей со времени этого древнеегипетского периода ослабла, то некоторые другие душевные свойства появились. Можно отметить такое "новое" для человечества душевное качество, как совесть. В древнеегипетские времена и ранее такого качества не было, еще у древних греков вместо того, что сейчас называется совестью, были эринии; душевные муки приходили к греку извне. Внутренняя оценка душевных движений появилась только в следующий, греко-латинский период, в первой его трети.
О временах, предшествовавших периоду Древнего Египта, о так называемом Древнейшем Египте, мы почти ничего не знаем, - история питается письменными источниками, и времена до изобретения письменности изучаются в основном с помощью иных методов, например, археологии и исторической лингвистики. К предшествующему по отношению к египетскому периоду относятся протошумерская цивилизация и те немногие сведения о Древнейшем Египте, которые мы можем найти. По-видимому, это была эпоха развития земледельцев в долинах великих рек - Нила, Евфрата, Инда. В это же время существовали великие кочевые народы, по преимуществу скотоводы. Если мы рассмотрим карту археологических следов этих цивилизаций, то окажется, что они занимали широчайшие области вокруг Центральной Азии. Одним из самых восточных форпостов этого круга цивилизаций был город Кветта, на север эта цивилизация заходила в современную Среднюю Азию (Анау, Геоксюр, Кельтеминар), на запад шла почти до Трои, на юг - до Урука. Этот огромный регион, а также происходящая в нем борьба кочевников и земледельцев, в наше время ассоциируется с борьбой Ирана и Турана. По области распространения весь этот огромный период истории можно назвать древнеиранским (разумеется, он не имеет отношения ни к тюркским, ни к индоевропейским народам, которые тогда еще не сложились). При этом крайние восточные и западные форпосты этой исторической эпохи сформировались уже в III тысячелетии (Троя, Мохенджо-Даро), в эпоху египетской цивилизации, так что по происхождению эта цивилизация является чисто центрально азийской.
Хотя мы знаем об этом времени очень мало, следовало бы остерегаться полагать, что люди тогда были "совсем простые", те же крестьяне, каких мы знаем сейчас. Душевная жизнь людей существенно изменилась даже за последние столетия, и каким был душевный облик людей в эту давнюю эпоху, нам очень трудно себе представить. Они не жили в городах и не строили машин, но... Известно, что одним из показателей развития человечества является численность населения, а также, увы, причиняемый человечеством вред природе. Это те темы, о которых так много говорит наше время. Так вот, самый масштабный за историю человечества ущерб природной среде был нанесен в этот древнейший период, ранее III тысячелетия до Р.Х. Судя по археологиче ским данным, численность населения была тогда очень высокой, а затем существенно снизилась и вновь достигла показателей этого IV тысячелетия до Р.Х. только в Средние века, то есть только к XII-XIII вв. по Р.Х., через 4 тысячи лет. Природным нарушением, которое произвел человек в ту эпоху, является то, что мы знаем теперь как пустыню Сахару. Еще в начале IV тысячелетия до Р.Х. это была обширнейшая плодородная область, саванна с множеством речек, где водились гиппопотамы, с богатой растительностью (пойменными лесами). Это можно установить по разным признакам, - в частности, остались в пещерах Сахары картинки жизни того времени.
Начало этого "древнеиранского" периода ознаменовано важнейшими событиями в жизни человечества: люди начали сеять хлеб, развивалась металлургия, широко использовалось колесо. Произошло это примерно в VI тысячелетии до Р.Х. До этого периода можно выделить еще один период "нашего" цикла истории, который продолжался примерно с IX тысячелетия до VI-го. Этот самый древний из хоть как-то доступных историческому исследованию период начался величайши ми событиями: тогда, в X-IX тысячелетиях, люди освоили земледелие и скотоводство, произошла неолитическая революция, то есть начался "новый каменный век", характеризуемый "высокотехнологичными" каменными орудиями труда. Начиная с этого времени встречаются первые остатки керамики, тогда были одомашнены такие животные, как овцы, козы, ослы, и только вслед за ними животные "развитой оседлости" - корова и свинья. В те времена память людей была развита в еще большей степени, чем в последующие эпохи; то заучивание сотен тысяч строк, известия о котором мы встречаем в наши дни, является уже рудиментом - по мере того, как развивались способности к логическому, рассудочному мышлению, память переставал играть роль основной познавательной силы.
Начало этого исторического периода, первого периода "нашей" эпохи, примерно совпадает с известным геологическим событием, описываемым как конец ледникового периода. К Х тысячелетию ледник отступил от Альп и Карпат, европейская лесотундра начала зарастать лесами. Этот огромный перерыв в истории, обозначенный оледенением, отделяет нас от более древних исторических эпох. А они были - судя по данным археологии и антропологии, история современного человека насчитывает около 40 тысяч лет, из которых мы хоть что-то знаем только о последней четверти.
Во всех этих культурах глубокой древности, предшествующих нашей "родительнице" - греко-латинской цивилизации, - уже почти не удается проследить то слияние и сплетение линий развития, которое мы еще можем заметить в более близкие к нам времена. Мы можем только убедиться, что и тогда историческое развитие состояло во взаимодействии культур и народов, относящихся к разным периодам истории. Мы знаем, что таким наследием прежних времен было древнее доиндоевропейское население Европы, от которого остались баски, мы помним также о этрусках и пиктах; мы можем найти свидетельства древнего средиземноморского населения начала III тысячелетия до Р.Х., с которым взаимодействовали индоевропейские пришельцы. Мы можем также понять, что в эту череду культур, начавшуюся с окончанием ледникового периода, с неолита, не "встраиваются" культуры Дальнего Востока Евразии, Африки и Америки. Это - остатки и наследники еще более древних культурных эпох, и то, что мы знаем как их историю, является только отражением былых исторических событий в "наше" историческое время.
То, что мы изучаем как морфологию истории - явления градиента и полярного напряжения сил, - это проявления синхронного взаимодействия культур, развившихся до определенных стадий в процессе эволюции души. Из основных характеристик этих стадий развития вытекают особенности культуры той или иной совокупности народов, что и проявляется во внешне наблюдаемых макроморфологических исторических закономерностях. Именно эволюция души, в которой по-разному принимают участие различные народы, приводит к смене тех ролей, которые разные народы выполняют в истории.
Из египетско-аккадской культуры постепенно выдифференцировалось греческое общество. В эпоху древних Микен, в середине III тысячелетия, это был лишь отголосок критской (по своему типу - египетской) культуры. К концу культурной эпохи древняя культура микенской Греции была сметена индоевропейскими пришельцами. Период войн и упадка культуры закончился приблизительно к IX-VIII векам до Р.Х. Это время рождения классической Эллады. В этой классической греческой культуре из прежней, египетской культуры сложилось новое общественное устройство на основе рождения новой человеческой душевности - более индивидуализированной, более рассудочной. Собственно, в это время и зародились самые первые корни будущего западного общества. К концу греко-латинской эпохи, в Средние века, после Великого переселения народов, Европа была населена уже преимущественно германцами, унаследовавшими многие достижения греческой и римской цивилизаций. С началом нового этапа эволюции души, с первых веков Нового времени, западное общество чрезвычайно усилилось, быстро развилось до той степени влияния, которая когда-то была достигнута греко-римской цивилизацией, и двинулось дальше. Вестернизация стала одним из основных культурных процессов, происходящих в мире.
Со временем градиент Запад/Восток становится все круче, все более явно предопределяет развитие стран в определенную сторону. В связи с приматом хозяйственной жизни на Западе развилось общество особого типа, неизвестного прежней истории - свободное демократическое общество. Его называют постиндустриальным, информационным и различными другими именами, но эти названия отражают лишь некоторые аспекты, не характеризующие его фундаментально - скорее, они характеризуют время, когда такое общество развивается. Это демократическое государственное устройство может быть охарактеризовано с двух сторон. Это действительно новое по сравнению с любым прежним типом общества государственное устройство, поскольку оно подразумевает, что существует широкий круг вопросов, решать которые могут все взрослые люди, и у них есть равные права и возможности участвовать в решении этих вопросов. Такой тип устройства государства родился недавно, и этот принцип государственного устройства пока не проведен последовательно, не определен с достаточной четкостью тот круг вопросов, которые таким образом организованные люди могут решать, - этого аспекта мы еще коснемся в дальнейшем. С другой стороны, сами государственные и в особенности правовые институты этого демократического государства очень стары; большинство из них пришло из Средних веков, серьезным, существен ным образом не изменившись. Речь идет, разумеется, не о специфических чертах демократии - системах подсчета голосов или способах представительства, а о той массе институтов, которые составляют исполнительную и судебную власть. То, как организованы суды и законы, право собственности и взаимодействие правовой сферы с хозяйственной, государства - со сферой образования, - все эти вопросы решаются в основном так же, как сотни лет назад, или с небольшими изменениями, вызванными приспособлением отдельных частей этих институтов к новым реалиям, но не изменением всей системы этих государственных и правовых институтов.
В связи с местом Запада в градиенте истории это общество, это государственное устройство является пока недоразвитым относительно очень сильной хозяйственной сферы. Это общество еще в недостаточной мере изменилось по сравнению с правовым устройством Старого времени; во многом это просто поверхностное изменение. То, как прорывается Новое время сквозь традиционные установления, можно видеть на примере Интернета. Существующие средства общественной коммуникации устарели; даже газеты и телевидение несут слишком большой инерционный груз. Новые коммуникации объединяют все существующие, и организованы они совсем на иных принципах. При сравнении Интернета с прежними СМИ нельзя не видеть, как совершенно по-нововременному сплетены в этом средстве коммуникации черты индивидуальности - большей, чем у любых других СМИ, с особенной, новой социальностью, также большей, чем у прежних средств общественной связи.
Новое время развивает свои, специфические формы взаимодействия сфер общества, а также соотношения отдельных частей внутри сфер. То, что выступает с особенной силой начиная с самого начала Нового времени - это несоразмерно большая роль государства в правовой сфере; возникает новое, современное государство, подобного которому не знала история. В сфере культуры на смену религии приходит наука. Наука эта тоже не имеет серьезных гомологов в прежнем устроении общества. Новое время порождает, по сути, в сфере культуры новый феномен - современную науку. Наконец, экономическая сфера порождает современную экономику, дифференцированную и монетарную, - это опять же новое явление, новый фактор развития общества.
Современное государство действительно является образованием Нового времени, однако оно все же не отвечает тому, что требуется от правовой сферы общества. Государство современного типа есть реакция на некоторые нездоровые явления во взаимоотношениях сфер, - подобно тому, как опухоль или мозоль являются образованиями новыми, вызванными нарушением в функционировании и взаимосвязи частей организма. Новое время настоятельно требует нового типа государственного устройства, более отвечающего современным условиям. Эти условия связаны с совершенно иным, чем прежде, развитием хозяйственной сферы. В отличие от государства, сфера хозяйственной жизни изменилась не поверхностно, а радикально. Эти изменения хозяйственной сферы можно кратко охарактеризовать следующим образом. Во-первых, хозяйство стало всемирным, реально охватило весь мир. Это означает, что эпоха замкнутых, региональных экономик ушла в прошлое, и проблемы экономики приобрели всемирный характер; решать их локальными способами более не удастся и обществу придется выработать методы работы со всемирным хозяйством.
Во-вторых, совершенно особую роль приобрели деньги, сильно видоизменившиеся с прежних времен. Конечно, деньги появились достаточно давно и не деньги как таковые характеризуют современное общество, а новые деньги, новые функции, которые приобрели деньги в современном мире. Процесс изменения характера денег начался с замены денег из драгоценных металлов на бумажные деньги, что произошло достаточно давно (например, в России бумажные деньги впервые введены при Екатерине, 1769). Но и после этого деньги долгое время оставались средством обмена, мерой стоимости. Теперь деньги стали виртуальными, это деньги банковских счетов, деньги, записанные в базах данных банковских компьютеров. Это изменение характера денег коренным образом изменило (в который раз) их природу. Деньги перестали быть только экономическим механизмом регуляции обмена, они приобрели функции универсального общественного регулятора. Деньги вышли из экономической области и проникли в сферу государства и права, вошли в сферу культуры. Если бумажные деньги мыслились как обеспеченные запасом драгоценных металлов того или иного государства, то новые, электронные деньги (неважно, что они часто выглядят так же как раньше, и предстают перед нами в виде бумажек) принципиальным образом оторвались от какого бы то ни было обеспечения. Бессмысленно говорить, чем обеспечен доллар. Деньги стали мерой власти, мерой доверия, мерой устойчивости, они окончательно приобрели символическую природу, в значительной степени потеряв связь с непосредственным обменом товаров. Однако они выступают и в прежней роли, и потому происходит удивительное смешение сфер общественной жизни; то, что получают на руки люди за свою работу, тоже называется деньгами, и эти деньги связаны с современными, настоящими деньгами. Обеспечение обмена стало побочной функцией денег, и тем самым обмен стоимостей, жизнь людей, проходящая в этом обмене, оказалась в прямой зависимости от электронных денег, от денег, выступающих в функции меры власти и влияния.
Перерождаясь, деньги требуют нового к себе отношения. Если про первые, "настоящие" деньги еще можно было (ошибаясь, но не сильно) говорить, что это - кристаллизованный труд, то развитие денег со всей очевидностью показало, что таким образом к ним относиться более нельзя. Деньги стали показателем устойчивости общества, они перестали быть в первую очередь средством обмена, - деньги требуют, чтобы и отношение к ним стало новым. Система символов в банковском компьютере не может более означать никакого определенно го количества товара. Виртуальные деньги должны изменять свою стоимость в зависимости от той стадии финансовой операции, на которой они находятся. Сейчас подобные вещи делают только в крупных масштабах, при расчете международных займов. Становится очевидным, что никто не может заплатить проценты за долги столетней давности. Это стало очевидным на уровне государств, однако это верно и для уровня отдельных людей. Деньги более не могут иметь твердой фиксированной стоимости вне зависимости от времени расчета этими деньгами; деньги требуют от общества рационализации этого общественного изобретения - денежной системы. Общество реально требует новых денег, денег, зависящих от времени, "стареющих" денег - и отзывается на использование старых денег весьма неприятными новообразованиями.
Тесное сродство денег и власти, а также ложь, скрывающую истинную природу того и другого в современном обществе, отчетливее всего можно видеть у профессиональных знатоков этого общества - социологов. Так, известный американский социолог Парсонс (1998) пишет: "Гражданин, отдавая свой голос на выборах, осуществляет власть, поскольку совокупность таких голосов обязующим образом определяет исход выборов. Маленькая порция власти - все равно власть, подобно тому как один доллар - небольшие деньги, но все равно деньги". В этом суждении, призванном отстоять народный, истинно-демократический характер демократического общества, заключена ложь, поскольку подразумевается (но не проговаривается), что деньги и власть - вещи аддитивные. На деле ни то, ни другое в современном обществе не аддитивно.
Яркий пример относительно денег принесли 90-е годы на Украине, где люди в случае нужды подтирались купюрами по 100-200 купонов. Маленькие деньги - это не деньги. Деньги являлись аддитивным феноменом в начале развития денежной экономики, в XIII-XVI вв., когда деньги были только средством обмена и накопления, мерой стоимости товаров. Это самое начало денежной экономики: времена Генриха II, эпоха накопления папством денег для организации крестовых походов. С тех пор финансовая система претерпела большие перемены, и современные деньги - электронные, кредитные, - скорее способ регулирования общественных механизмов, чем средство купли и продажи на рынке. Современные деньги, - в своей вечно-электронной, не подверженной изменению форме, - не аддитивны, поскольку связаны с властью "коэффициентом перехода", подобно массе и энергии в уравнении Эйнштейна: определенную порцию власти (доверия, признания, авторитета) можно перевести в деньги, деньги могут быть обращены во власть. Маленькие деньги - вообще не деньги, а очень большие деньги - уже не только деньги.
В прежних состояниях общества, когда в определенном отношении общественные части были более независимы, было легко различить и разграничить общественные феномены. В современном обществе происходит постепенное смешение и слияние трех символических средств социального обмена. В области права символическим средством социального обмена является власть, в области экономики - деньги, в области культуры - влияние, авторитет. Влияние действует через апелляцию к ценностям, деньги - через апелляцию к стоимостям, власть - через апелляцию к закону. Поэтому власть есть система принуждения, экономика - система взаимообмена, культура - система согласования целей. Высшие символические средства этих органов общественного целого сейчас если и не слились до конца, то установили определенное взаимное соответствие, они конвертируемы из сферы в сферу. Власть приносит влияние и деньги, влияние обращается в деньги и власть. Определенное взаимопроникновение сфер общества и взаимодействие символических средств обмена было всегда, однако в нынешнюю эпоху оно приняло очень большой размах. Отождествле ние этих символических средств обмена на деле ведет к аннигиляции культуры. Влияние, купленное за деньги, перестает быть культурным феноменом, основанная на деньгах власть более не имеет отношения к закону. Деньги, ставшие мерой власти, перестают быть средством экономического обмена. Спутанность общественных сфер губит целое: экономика задыхается в тисках государственного контроля, государство продается экономике, культура перестает быть значимым общественным феноменом, отчего общество голодает; питательные импульсы культуры перестают поступать в иные общественные сферы.
Поскольку власть - не аддитивный феномен, то и деньги, встав в отношения прямого соответствия к власти, перестали быть аддитивными, и как раз социолог должен очень постараться, чтобы не замечать этого процесса. Власть не аддитивна, вопреки мнению Парсонса; маленькая власть - вообще не власть, у избирателя нет власти. В силу некоторого отношения к властным проблемам избиратель является субстратом для некоторых операций с его голосом со стороны властных структур, но сам он власти не имеет. Отношение избирателя к власти в демократическом обществе такое же, как у коровы к бифштексу: бифштекс действительно приготовляется из коровы, однако не корове определять судьбу бифштекса.
Демократия, возникшая в Новое время на основе бюрократизации общества (легко понять, что демократия современного типа в небюрократизированном обществе нежизнеспособна) есть способ маскировки властных структур, маскировки механизма власти. В результате проведения демократических процедур становится невозможным различение мы/они, власть и подданные. Маскировка весьма совершенна: дело не в том, что власть спряталась за кем-то; люди, находящиеся во властном аппарате, могут быть столь же дезориентированы относительно истинных механизмов происходящего, как и находящиеся вне власти "члены электората". Путем количественного деления неаддитивной величины получают математический абсурд, который оказывается важным социологическим результатом. Власть, поделенная на всех, остается у властной структуры, но становится невидимой; власть структуры не является властью лица или лиц. Как статья, написанная организованным коллективом, перестает быть плодом какого-либо индивидуального интеллекта; как компьютерная программа, возникшая как отсроченный в действии интеллектуальный продукт, перестает быть продуктом в полном смысле этого слова человеческим, - так и власть властной структуры более не является властью лица или лиц, это власть социальной структуры, взятой в ее целом. Общество организовано и препарировано таким образом, что его устройство порождает определенный вполне направленный процесс. Властная структура больше не является властью лица, это власть посредством лиц.
Такое положение дел существенно отличается от демократического идеала, к которому пробивалась Европа в предыдущие столетия. Демократия - власть равных - может существовать только в обществе, где ей отведено подобающее место. Пока государственные интересы будут отождествляться с хозяйственными, пока решения органов власти будут диктоваться интересами хозяйственной жизни, до тех пор демократия будет не более чем вывеской. Равенство правовой и политической жизни может быть проведено только в тех областях, где люди равны. В сфере культуры люди очевидно не равны, и демократические методы управления сферой духа обречены на провал - и методов, и духа. Таково же положение и с хозяйственной жизнью. Управлять современным производством без таланта и профессионального навыка - абсурд. Только разделение сфер общественной жизни и выделение правовой сферы в автономную область общественной жизни может сделать из демократии то, что от нее ожидали.
Сложность современной эпохи состоит в некотором противоречии, которое наблюдается в развитии человека и общества. Человек как индивидуум живет жизнью представлений, чувств и волевых импульсов. Причем большинство людей сейчас устроены таким образом, что они обычно осознают свою жизнь представлений, они способны к сознательной работе с представлениями. Жизнь чувств люди в лучшем случае замечают, но осознания чувств обычно не происходит; люди воспринимают свои чувства как сны, - они видят их, но плохо помнят и не способны на них влиять. Что же касается волевых импульсов, то они находятся ниже границы осознания, относительно них люди находятся в состоянии глубокого сна без сновидений, - люди не сознают и не замечают действий своей воли.
Сферы общественной жизни находятся в глубокой связи с устройством человека. В сфере культуры люди живут таким образом, что в ней преимущественно действуют силы представления, сфера культуры может быть осознана людьми в наибольшей степени. В сфере права проявляется жизнь чувств; право питается чувством, в частности - моральным чувством, например, чувством справедливости. Поэтому государственно-правовую жизнь общества люди осознают в той мере, в которой они осознают свои чувства. Наконец, в хозяйственной жизни проявляется воля; практические начинания хозяйственной жизни движутся волевыми импульсами людей.
Человек сейчас развит таким образом, что сознательно воспринимает и управляет жизнью представлений, в гораздо меньшей степени - жизнью чувств и почти не замечает жизни воли. Общество Нового времени развилось иначе, соотношение сфер по степени развития в нем иное, чем в организме индивидуального человека. Если мы будем сравнивать устройство различных сфер общественной жизни Нового времени и предыдущего периода, Средних веков, мы увидим, что наиболее разительные перемены претерпела хозяйственная жизнь, а сфера культуры и сфера права изменились значительно меньше. Ускоренное развитие экономической сферы общества требует от людей осознанного отношения к этой сфере, - и именно жизнь волевых импульсов в наибольшей степени ускользает от сознания современного человека. Например, современное общество в аспекте хозяйственной жизни основано на разделении труда, что собственно означает, что каждый человек в силу самого экономического устройства общества наиболее эффективно трудится тогда, когда он работает на других, а работая на себя, он терпит убытки. Это не моральная норма, а требование современной экономической жизни, - работать на других. В этике такое положение дел назвали альтруизмом в противопоставлении эгоизму; с точки зрения современной культуры это альтруистическое состояние есть состояние "идеальное", его принимают как недостижимый идеал, - а в сфере хозяйственной жизни это есть требование практики, требование работы с получением прибыли, не связанное ни с какими морально-этическими установлениями и идеалами. Значит, в сфере экономической жизни современное общество обогнало сферу культурной жизни, оно устроено более сложным и более развитым образом в экономике, нежели в культурной сфере.
Конечно, я не хочу этим сказать, что все люди в сфере бизнеса и экономики ведут себя альтруистически. Дело обстоит иначе: устройство современной хозяйственной жизни, основанной на глубоком и сложном разделении труда, требует организации по принципу работы на других - поскольку при разделении труда только такое устройство экономично. Вмешательство эгоистических импульсов искажает хозяйственную жизнь общества - не этику! - и препятствует развитию современной экономики, заставляет ее действовать против своей природы, болеть, терпеть убытки.
Обгоняющее другие сферы общественной жизни развитие экономики требует соответствующего ей развития правовой и культурной сферы, - однако люди этих требований не осознают. Происходит это именно потому, что осознание собственных волевых импульсов является для современного человека очень трудной задачей. Здесь мы сталкиваемся с последствиями еще одной гетерохронии; хозяйственная жизнь общества развивалась слишком поспешно, в отношении развития этой сферы общество находится уже в будущем, - а другие сферы общественной жизни отстают, они устроены все еще таким образом, который был справедливым в прошлом, но не может соответствовать изменившейся хозяйственной жизни. Прежде, в других, предшествующих современному типах общественного устройства, экономическая жизнь была намного более простой; тогда люди могли не задумываться над ее устройством, они действовали "из здравого смысла", "инстинктивно", не просматривая далеких цепочек следствий своих поступков, - и это приводило к успеху. Натуральное хозяйство настолько просто устроено, что не требуется особых размышлений и пониманий, чтобы хозяйствовать в нем успешно. А современная экономичес кая жизнь настолько усложнилась, стала такой развитой и многосвязной, что прежнее к ней отношение, - нерефлектирующее, бессознательное, - не может больше согласовываться с ее успешным развитием. Бессознательные экономические действия в современной экономике приводят к нарушениям ее работы, к заболеванию общественного организма.
Хозяйственное развитие общества на современном этапе очевидным образом опережает развитие культурной и политико-правовой сферы. Хозяйство объективно изменилось, и существеннейшими чертами этого изменения являются всемирный характер хозяйственной жизни и достигшее небывалого развития разделение труда. Это означает, что теперь любая прибыль, извлекаемая из хозяйственной сферы, является в той же мере плодом устройства этой сферы, как и результатом вложения определенного лица и группы лиц. Ранее прибыль была, говоря очень приближенно, платой за труд и капитал, за их уместное и своевременное вложение. Теперь ситуация иная, любой хозяйственный процесс оказывается связанным со всем устройством хозяйственной сферы общества. Это означает, что прежние правовые механизмы относительно реалий хозяйственной жизни - например, право собственности или представление о заработной плате как плате за труд - эти механизмы устарели. Хозяйственная жизнь, развившись до современного уровня, требует нового этапа осознания людьми их усилий в этой сфере. Следует признать, что только ассоциированное участие в хозяйственной жизни является современным. Люди более не могут выступать в хозяйственной жизни "на равных", когда каждое отдельное лицо противостоит любому другому лицу. Хозяйственная жизнь должна стать общественным делом, решаемым группами людей исходя из их представлений о благе общественного целого. Это вытекает из самого устройства современной экономической жизни.
Оздоровление социального организма возможно, если общество будет выстроено в соответствии с потребностями нынешнего развития его сфер, его аспектов - хозяйственной жизни, культуры, государства и права. Для проникновения в экономическую сферу требуется понимание, осознание способов ее работы, - а это более сложная задача, чем даже изучение живых организмов. Экономические явления более быстротечны, изменчивы, их постижении значительно более затруднено, чем понимание явлений жизни. Это означает, что для понимания хозяйственной жизни должны появиться новые элементы, такие, в которых люди могли бы работать сообща и сообща понимать движения, происходящие в экономической сфере. Для этого прежде всего требуется разделение сфер общественной жизни, - с тем, чтобы каждая из них могла быть устроена в соответствии с ее собственными запросами. Вмешательство жизни чувств в экономическую сферу ведет к нарушениям ее работы, - и именно такое вмешательство про исходит, когда экономическая сфера связана с государством, ограничена государственными границами. Это устройство экономики - государственное - приводит к обесценению валюты, прыжкам цен, то есть явлениям, возникающим именно в национальной, государственной экономике, в экономике, стиснутой границами государства. Разделение сфер, автономизация сфер приведет к различению границ правовых областей - и границ экономических регионов. Явления хозяйственной жизни, сами по себе непростые, сейчас еще перепутаны с проявлениями государственной жизни, что препятствует их пониманию и осознанию. Только выделение экономики в самостоятельную сферу общественной жизни может привести к тому, что экономичес кие взаимосвязи будут проявляться и тем самым станут в большей степени доступны для понимания. Сложно устроенное современное общество нуждается в новой интеграции, в достижении нового уровня целостности - а это возможно только при увеличении специфичности органов общества, при увеличении степени автономности сфер общественной жизни.
Не только деньги изменились в современном обществе, и не только культурное влияние, авторитет стал "конвертируемым". Изменился и характер власти. В прежних общественных системах власть была достаточно сложным феноменом, пронизанным взаимодействием с системой культуры (достаточно вспомнить "божественное помазание" государя, без которого правление не полагалось легитимным). До наступления Нового времени государственная сфера еще не была столь дифференцированной, как сегодня; законов почти не существовало, законодательство в основном определялось традицией, и в этом смысле не ощущалось как нечто внешнее и чужеродное. Судебная власть не была отделена от исполнительной власти. При таком характере власти она мыслилась как поддерживающая социальное мироустройство, тот традиционный порядок, который мыслился естественным, существующим от века. В то время власть была функцией поддержания этого миропорядка, признаваемого и понимаемого всем обществом; поддержание миропорядка в обществе двигалось личной волей. Пусть за государем стояла какая-то придворная клика или группа влияния - система власти была такова, что личная воля распространялась затем на все общество.
Затем с особенной силой проявляется писаный закон, происходит дифференциация власти, которая делится на исполнительную, законодательную и судебную, причем все три вида власти отделяются от общества в целом. Происходит это, в частности, потому, что писаный закон не может восприниматься столь же непосредственно, как традиция. Появляются знатоки закона, которые его толкуют разнообразным образом, что также не способствует доверию к нему. "Любым пером можно написать невесть что", как сказал на судебном процессе один немецкий барон. Только теперь, на этой стадии, появляется определение власти через право: власть служит праву, что следует читать таким образом: исполнительная власть служит законодательной и судебной. Но поскольку законы сочиняются и трактуются, поскольку теперь они исходят не из сферы жизни, которая была бы не подвержена властным влияниям, исполнительная власть начинает влиять на иные ветви власти, и дифференциация частей власти сопровождается их взаимопроникновением.
Итак, если ситуацию прежнего времени упростить, схематизировать и выразить в современных терминах, то можно заявить, что прежнее государство было устроено таким образом, что власть в обществе в значительной степени исходила от определенного лица, что государственный механизм власти был прежде всего исполнительным органом осуществления властных решений определенного человека. Власть исходила из власти - государственный аппарат проводил в жизнь волю лица. И Римская империя, и государство Меровингов были, по сути, большим, очень большим личным хозяйством.
В современном обществе ситуация изменилась. Дифференцированную власть нельзя более сводить только к исполнительной функции, и в тоже время власть осталась по сути единым феноменом. Теперь уже нельзя сказать, что власть имеет отношение только к правовой функции общества, правовая власть является теперь только одним из видов власти. И потому власть теперь определяется как "способность принимать и навязывать решения, которые обязательны для соответствующих коллективов и их членов" (Парсонс). На понятийном плане такое перерождение характера власти соответствует тому, что выше говорилось о специфике современного демократического общества, в котором власть перешла от сословий, от монарха - к властной структуре, наиболее абстрактному властному механизму из когда-либо существовавших на Земле. Современная власть в значительной мере автономизировалась от общества, она основывается теперь в гораздо большей степени, чем ранее, на самой себе. За это власть "расплатилась" большей, чем ранее, зависимостью от сферы экономики. Если всмотреться в те основы, из которых исходят правовые установления, то этими основами в современном обществе окажутся хозяйственные нужды отдельных групп людей или отдельных регионов. Возникает власть, навязывающая решения, власть, опирающаяся только на собственную волю, - властная структура. Такая автономизированная от общества власть в то же время оказывается в полной зависимости от хозяйствен ных соображений, которые выступают в качестве рациональной основы властных решений. Зависимость правовых решений от моральных соображений сегодня провозглашена наивностью, так что право теперь питается не из одной из сфер культуры, а из сферы экономики.
Основой правовой сферы является та часть жизни людей, в которой они выступают как равные друг другу. Поскольку сейчас в хозяйственной жизни люди на равных вступают в хозяйственные процессы, современное общество оказывается политизированным. В этом обществе влияние правовых и государственных структур играет неправомерно большую роль. На деле в хозяйственной сфере люди не равны - как по способностям к ней, так и потому, что в связи с разделением труда результат работы одного человека всегда соотносится не с результатом труда другого, а с хозяйственным устройством общества в целом. Переход хозяйственной сферы к новому устройству, в котором будут выступать как единицы не отдельные люди, а сообщества, ассоциации людей, приведет хозяйственную жизнь к устройству, соответствующему ее внутреннему содержанию, и снизит роль хозяйственной жизни в политической и правовой жизни.
Гипертрофию государства в правовой сфере общества, нездоровый характер развития этого образования можно видеть и в том, как выступает в современной жизни государство как таковое. Если внутри страны государство выступает иногда с достаточной силой, то при рассмотрении мировой политики очевидно, что элементом политической структуры мира сейчас являются уже не государства, а значительно более крупные объединения. Государство как форма политического объединения людей все в большей степени утрачивает самовластие, все сильнее зависит от мощных сил, действующих уже даже не между государствами, а над ними. Тем самым современное государство, основной своей функцией имеющей внешнюю политику, как раз во внешнеполитической деятельности сдает свои позиции, зато усиливает их внутри страны, подменяя собой право. Эта уродливая гипертрофия государства, развивающегося за счет права, также является болезнью современного общества.
"Власть властной структуры" кажется только тавтологией, но всмотримся в определение Парсонса: если власть - это способность навязывать решения, то кому они навязываются? И кто их навязывает? Когда власть была исполнительной сферой общества, она выполняла волевые решения отдельных личностей, которые преимущественно диктовались соображениями культурной сферы (обычно - религиозной). Однако всеобщая, независимая (зависимая только от своих внутренних подсистем) власть, по собственной инициативе навязывающая решения обществу, может быть названа только властной структурой. Эта структура власти задумана как власть, осуществляемая всем взрослым населением на равных правах, - демократия. Сфера культуры, в том числе и религия, не имеет сегодня той власти, что она имела раньше, в эпоху менее самостоятельного человеческого сознания. И вот основой тех мыслей, которые кладутся равными взрослыми людьми в глубину своих решений, стали соображения, взятые из хозяйственной жизни.
Современное общество страдает от невыполнения своей задачи - увеличения самосознания. Это является причиной и такой уродливой формы современной жизни, как бюрократия. Сейчас ее принимают как неизбежное зло; бюрократия считается обязательной спутницей современного технологического общества. Между тем, дело обстоит как раз наоборот, - бюрократия является уродливым пережитком, симптомом отставания развития сознания людей от уровня развития хозяйственной сферы и ее потребностей. По сути бюрократия следует прежнему, сословному делению общества, когда люди делятся на классы в зависимости от общественной профессии. И пусть "те, кто кормит" теперь стали бизнесменами, а "те, кто управляет", - бюрократами, это не меняет самой сути дела. Специализация людей, когда выделяются профессии управляющих, бюрократов, - это отживший тип организации людей; такая форма организации была возможна в эпохи, менее требовательные к свободе и самостоятельности человека, чем наша. Сейчас люди должны сами решать свои дела, решать, как они хотят устроить свои хозяйственные дела, свои правовые проблемы, - люди должны научиться размышлять и договариваться. Это звучит до изумления тривиально, однако в прежние эпохи это не представлялось возможным; человек еще не был свободен в такой степени, каким стал человек Нового времени; теперь же люди могут и должны брать на себя груз ответственных решений за судьбу общества. Развитие разделения труда повлекло за собой ускоренное разворачи вание хозяйственного аспекта общественной жизни, которая может правильным образом развиться только в условиях самостоятельности от государственной сферы. В свою очередь, автономизация хозяйственной сферы с необходимостью требует новых форм организации людей. Сокращение вмешательства государства в экономику само по себе приведет к уменьшению бюрократии; к дальнейшему ее сокращению поведут новые формы хозяйственной жизни.
Общество более не может члениться на сословия, если же принуждать его к этому, образуется такое положение дел, которое мы видели в ХХ веке - череда бессмысленных войн и политических преступлений. Хозяйственная сфера должна самоорганизоваться, образовав собственное руководство, не связанное с руководством политическим и государственным; эта самоорганизация может быть успешной только если приобретет вид самоуправляемых ассоциаций потребителей и производителей данного региона, не обязательно совпадающего с границами государства, как это подробно обосновал еще в начале века Р. Штейнер.
В таком обществе, где хозяйственная жизнь нашла свойственные ей формы и более не смешивается с политической властью, культура также может занять естественное для нее место. Достижением последних веков было отделение церкви от государства, но до сих пор не произошло важнейшего события - отделения школы от государства, свободное образование еще не стало реальностью. Все три сферы общества должны действовать независимо - только при этом условии общество сможет стать действительно целостным. Только свободная культурная жизнь сможет воспитывать самостоятельных людей, которые могли бы принимать сознательные решения относительно жизни общества. Только отделенная от импульсов экономики правовая сфера может исправно функционировать, действуя в пределах реального равенства прав людей. И только освобожденная от контроля государства хозяйственная жизнь может принять те формы, в которых возможна ее нормальная работа.
Появление власти современного типа - властной структуры - происходит еще на стадии абсолютной монархии, однако в этом случае власть персонифицирована. Эта сама властная структура, принимающая решения и навязывающая их обществу, отождествлена с конкретными людьми в конкретных мундирах. Поэтому недовольство властью может принимать определенный, направленный против ее носителей характер. С переменой облачения абсолютной монархии в демократи ческое общество ситуация в этом смысле меняется, власть маскируется. Электорат власти не имеет в силу неаддитивной природы власти; однако он делегирует эту несуществующую в своем дифференциале власть законодательному собранию; законодательная власть наделяет правами власти исполнительную и судебную, которые управляют электоратом в соответствии с законами, причем вся эта сложная система еще непрерывно переизбирается. В бюрократическом государстве личность чиновника старательно отделена от исполняемых обязанностей, так что власть вполне бесстрастна и с точки зрения конкретного ее носителя вовсе в себе не заинтересована. Управляют чиновники, работающие за зарплату, и власти, по сути дела, также не имеющие. В результате создается ситуация, когда власть есть, и очень сильная, но правят не люди. а структуры: не судья, а суд, не генерал милиции, а милиция и т.д. Возникает "власть невидимок": чтобы исправить или разрушить определенную неадекватную форму власти, ее надо увидеть, и желательно увидеть персонифицированно, увидеть людей, "которые это делают". Однако в демократическом обществе власть замаскирована и разглядеть ее нелегко. В силу определенной лжи правовая структура общества начинает отличаться от его властной структуры, и правовые воздействия на власть оказываются неэффективными. В результате демократия оказывается более оптимальным режимом для господства властных структур, чем любые тоталитарные режимы с персонифицированными правителями и определенной идеологией. Идеологию можно не разделять, а как не разделять "власть большинства голосов"? К концу века противостояние двух типов властных структур - более и менее персонифицированных, более и менее идеологизированных - закончилось убедительной победой "невидимых", демократических властных структур.
Как всегда, разные политические лагеря преувеличивают различия между собой. Власть была легко различима при социализме. Формальная правовая власть была у Советов депутатов, однако было абсолютно очевидно, что реальная власть - у партии, даже, скорее, у верхушки партии, и партийные уши торчали из-под любой маски. Ситуация расшифровы валась легко, власть была заметна, и можно было выразить ей протест. По сути, после первого же массового протеста власть эта, не приходя в сознание, скончалась. Легкость ее кончины говорит сама за себя - по сути ничего не изменилось, государственное устройство осталось тем же, что прежде и тем же, что имеется во всем мире, поменялся только тип самопредставления властной структуры. В демократическом обществе власть умело прячется за демократическими процедурами, уши почти не видны, и только запах стоит - не ошибешься. Система представительной власти есть маскировка властной структуры - до тех самых пор, пока власть питается импульсами хозяйственной жизни, пока сферы политики и экономики не разделены. На подобные обвинения обычно следует возражение, что данная форма правления - лучшая из возможных, что человечество пока не придумало более справедливой системы власти, чем демократия, и надо ее не отрицать, а усугублять ее достоинства и бороться с недостатками, - разумеется, отдельными. Позиция в целом правильная: демократическое общество является закономерным результатом тысячелетней истории человечества, она действительно соответствует эволюции человека, связанной с ростом сознательности и индивидуальности. Надо только заметить, что недостатки как раз не "отдельные", а складываются в определенную систему. Именно осознавая строение современного общества, как того и требует современный этап развития человечества, можно придти к определенному взгляду на него, не имеющему отношения к идеологическим клише. Собственно, с демократией на поверхностном уровне не спорит никто, все теперь демократы, однако существенным шагом к верному устройству общества было бы различение сфер общественной жизни и указание правильных способов их взаимодействия. В этом случае власть будет отделена от экономики и от нее перестанет пахнуть деньгами, в результате чего то, что говорится о достоинствах представительной системы, будет в большей степени соответствовать истине, чем сегодняшнее положение дел.
В закономерном изменении основного источника власти можно видеть одно из важных духовных влияний нашего времени, дух материальный и в то же время схематизирующий. В сфере хозяйственной жизни происходит рождение, превращение и уничтожение стоимостей. Стоимости рождаются из дара, дара Земли, хозяйственная жизнь человека получает свои исходные материалы даром - руду и уголь, древесину и нефть. Затем происходит преобразование стоимостей с помощью труда и особым образом организованного духа - капитала. В конце цикла стоимости уничтожаются либо в результате естественной амортизации вещей, либо в результате внеэкономического по сути, но входящего в цикл "жизни" стоимости процесса дарения, либо в результате "морального старения" и инфляции. На заре нашей эпохи и в ее преддверии мы видим в качестве основной формы, определяющей всю хозяйственную жизнь, первое звено цепочки стоимостей - землю, недвижимость. В дальнейшем экономическая жизнь начинает опираться на иные источники, самым важным для нее становится второе звено цикла стоимости - торговля, оборот и преобразование стоимостей, главную роль выполняет не землевладелец, а оборотистый человек, торговец. Сейчас мы находимся ближе к концу цикла стоимости, и самыми важными оказываются символические знаки стоимости, деньги, а человек, владелец этих денег, отходит на второй план. Подобный процесс мы видим в преобразовании власти. Первоначально власть была властью конкретного, но нематериального принципа, она нисходила в историю людей извне. Затем власть перешла к людям, и мы можем выделить период истории, когда правит не жреческий принцип и не священный принцип монархии, а конкретные люди, с той или иной мерой таланта организующие жизнь общества. Сейчас мы подходим к следующей стадии, когда власть переходит от конкретных людей к их организациям, к общественным структурам, устроенным таким образом, что они обладают подобием сознания, способны реагировать на происходящие изменения, притом что решения людей, входящих в эти структуры, становятся не самым важным элементом жизни властных структур. Вопрос не в том, быть или не быть этим структурам, - они уже являются реальностью и набирают все большую силу. Вопрос только в том, как люди будут к ним относиться и в какой степени их осознавать. Такие структуры могут стать схематичными и включать людей как части; "сознательность" этих структур будет не индивидуально-человеческого уровня. Разовьется подобие мышления, имеющее своим субъектом общественные структуры, а не отдельных людей. Другой вариант - сознательное объединение людей, которые сумеют договориться друг с другом и принять ответственное и осознанное решение по вопросам, касающимся общественной жизни. В этом варианте осознанное взаимодействие людей позволит добиться того, что судьбы людей будет решать разум человеческий, а не разум властных структур.
Такие рассуждения в современном мире вызывают недоверие - поскольку вместо опоры на нечто "практическое" здесь апеллируют к свойствам людей. Сейчас не привыкли доверять людям, больше доверяют обстоятельствам. Однако именно такова логика исторического развития. Перед началом Нового времени общество было организова но принципом индивидуальной власти, которая питалась импульсами, исходившими из сферы культуры. Общество современного типа - все еще - устроено на отношениях равных людей, и потому в нем господствует политическая составляющая общественной жизни, и питается это общество стимулами, исходящими из хозяйственной жизни. Общество, которое должно развиться, чтобы перестать болеть, - общество хозяйственных ассоциаций, с разделением функционирования общественных сфер, в котором основные импульсы поступают из сферы культуры. Только сфера культуры может поддерживать такое общество, в котором люди сознательно участвуют в общественной жизни и договариваются друг с другом относительно ее устройства.
Демократическое общество характеризуется не только изменением экономики, но и разительными переменами в культурной жизни людей. Государственно-правовая сфера образовала равные для всех и обеспеченные государством права. Преимущественно с XVIII-XIX вв. культура стала светской (не-религиозной), материалистической, в своем дальнейшем развитии она перешла от материализма к математизму (схематизму). Шаги к этому современному состоянию были сделаны еще в XVII в., при рождении абсолютизма, государственного права. Конечно, этими немногими словами не опишешь всю специфику культуры Нового времени, но в отношении морфологическом, затрагивающем основные черты трех общественных сфер, такое описание достаточно полно. Характернейшей чертой нового общества является роль в нем средств информации: управление информацией, власть посредством информации, богатство посредством информации. Информационные технологии перерабатывают все сферы: из народа, например, делают народную массу. Надо подчеркнуть неизбежность этого процесса; дело не в злоумышленных тенденциях каких-то групп людей, такое изменение народной жизни подготовлено всем ходом человеческой истории; смерть народу принесло развитие человеческой индивидуальности, высвобождение ее из общих, народных культурных форм. Это не значит, что народная жизнь умирает навсегда, что свободная индивидуальность несовместима с народной жизнью, однако необходимым этапом высвобождения индивидуальности является гибель народной культуры. То, что созидается сейчас как новое аналогичное явление, как новый тип "народного характера", строится уже на совсем иных основаниях, чем это было в прошлые эпохи развития народов.
Большая роль информационных технологий вполне соответствует специфике времени: Европа развивает с XV-XVI вв. душу самосозна ющую, основные процессы истории Европы (а в силу ее гегемонии - и основные процессы на планете в целом) происходят как сознательные процессы, они связаны с пониманием людьми обстоятельств их жизни. Начиная с XII-XIII вв. нарастание сознательной индивидуальной жизни происходило при помощи материализма. Без развития материализма человек не смог бы в такой степени, как это имеет место сейчас, стать свободным, независимым в духовном смысле существом. Поэтому основной путь культуры Нового времени связан с развитием материализма, что приводит к отрыву от реальности (которая, разумеется, материальна и, конечно, далеко не только материальна). Развитие материализма приводит к перерастанию его в то, что можно назвать схематизмом, тягой к абстракции. Прежние интеллектуальные системы к XVIII вв. спустились от рационализма до материализма, а затем пошли далее - в подосновы материализма. Это можно наблюдать, например, в развитии науки: самым пышным цветком материализма, расцвета естественных наук явилось математическое естествознание, развитие математики. Создаются мощнейшие символические, информационные структуры. Импульсы к такому развитию науки вообще и естествознания в частности поступают из хозяйственной жизни, из того конгломерата технических средств, которым пропитана сегодня бытовая жизнь людей. Поэтому и в общественной жизни, в организации структур общества начинают играть огромную роль информационные технологии, средства массовой информации и т.п.
Развитие человеческой сознательности привело сейчас к первым попыткам сознательно управлять обществом. Неудивительно, что в связи с сознательным характером культуры и других сфер общественной жизни (государства, экономики) большую роль в современную эпоху стала играть ложь. Вспомним удивительную параллель: то, каким нам предстает мир древних германцев в исландских сагах. Характернейшей чертой средневековья оказывается правдивость культуры (я не буду останавливаться на тривиальных моментах, разъясняя, что были легенды и сказки, что люди и тогда обманывали друг друга - я надеюсь, что те, кто знаком с миром саг, сразу поймут, на что указывает данное сравнение). Отмеченная Стеблин-Каменским принципиальная правдивость саг находит соответствие и в русской культуре: до XVI в. все написанное почиталось истинным. И по сравнению с той, средневековой культурой современная поражает своей изумительной лживостью. Опять же, для этого сопоставления нет нужды подсчитывать число актов обмана на единицу времени - достаточно включить телевизор или открыть газету, чтобы ознакомиться с тем, что должно быть прежде всего правдивым (ведь это же та самая информация, которую подают к столу современного человека, чтобы он был в курсе происходящего).
Здесь опять работает та логика, с которой мы уже встречались. Что было бы, если б человек вдруг смог управлять своей физиологией, например, пищеварением? На первых порах не было бы ничего хорошего, но сильно прибавилось бы грязи. Когда начинается время самосознания и человек берет в свои руки аппарат управления своей жизнью (до этого он находился не во власти человека, а у иных сил), возникает масса неразберихи, бестолковщины, глупости и преступлений. Так начинает работать тот орган души, который еще не развит, он еще только тренируется, он делает ошибки. Отсюда то, что можно назвать инженерным подходом к обществу: люди сегодня почему-то убеждены, что общество - это большая машина, и если в общественной жизни что-то не ладится, надо засучить рукава, залезть внутрь этой машины и что-нибудь подкрутить. Это примитивное сравнение общества с простым механизмом отражает развитие осознания общества; ведь достаточно ясно, что если заболеет человек и к нему придет врач с подобной установкой, с подобными представлениями о лечении, то больному придется плохо.
Механистические тенденции сейчас пронизывают все, даже самые важные сферы общества, например, педагогику и сферу образования. Людей с самого рождения воспитывают как членов общества, что в переводе означает, что из них пытаются сделать детали общественного механизма. Такой подход с удивительной скоростью механизирует общество и убивает естественную культуру. Со смертью естественной культуры (которая еще, к счастью, не наступила), общество погибнет, поскольку оно живет только благодаря силам, которые неосознанно, но мощно оживляют общественную жизнь, выделяясь из сферы культуры. Идеал общества-машины обречен на гибель, однако современное общество развивается именно в этом направлении. Это развитие лежит на линии, проходящей через "Человека-машину" Ламеттри и "Глобальный человейник" Зиновьева. Именно такое предсмертное состояние общества характеризует современн ый (почитаемый как демократический) уклад жизни, и это надо признать, несмотря на ореол, которым окутано понятие демократии, несмотря на все замечательные достижения, которые связаны с этим понятием. В разговорах о демократии обычно подчеркивают только ее правовой аспект, равенство перед законом. Однако в реальности демократическое общество вовсе не исчерпывается правовым аспектом; механизация и материализация общественной жизни является неизбежным спутником той англо-саксонской демократии, которая сейчас представлена в мире.
Государственно-правовая сфера также претерпела в эпоху демократии определенные изменения. Ее развитие в Европе прошло несколько этапов. В Средние века, при феодализме, власть устанавливалась отношениями, связанными с землей, властные отношения в принципе были не универсальными, были встроены в лестницу вассалитета. На следующей стадии, в сословно-представительной монархии, возникает зародыш национального государства, а сама власть приобретает универсальный характер, но только на данной территории. В обществе существуют сословия, а это значит, что граждане государства не равны между собой, подданные монарха отличаются друг от друга в зависимости от места в социальной пирамиде, пирамиде сословий. Следующей стадией была абсолютная монархия. На этой стадии с особой силой проявился универсализм власти, каждый индивид является подданным монарха на равных основаниях с остальными, все равны в качестве подданных. Абсолютная монархия сделала возможным развитие демократического общества, абстрактное равенство перед монархом было преобразовано в равенство перед еще более абстрактным принципом права - равенство всех перед законом; "подданство" сменилось "гражданством". Государство признается теперь социальным целым (а не искусственным, фрагментарным образованием, каким оно было при феодализме), и это государство теоретически мыслится мононациональным. Форма монархии сменяется на представительное правление. Возникновение понятия "абстрактного закона", перед которым все равны, приводит к представлению о правовом государстве (самые ранние зачатки этой мысли можно найти в английском обычном праве XVII в., затем развитие этой идеи продолжалось в Германии). Развитие правового государства шло через установление всеобщего голосования (один человек - один голос), через снижение избирательных ограничений (имущественного ценза и т.д.). Однако концепция правового государства делала упор лишь на защите прав гражданина. Следующая стадия развития - появление специализированных общественных органов, осуществляющих связь между властью и гражданами. В первую очередь это партии и средства массовой информации. Масс-медиа доводят мнение граждан до властей, с другой стороны они же управляют мнением граждан. Выделяются и другие органы, предназначенные управлять гражданами с помощью особых институтов из разных сфер общественного целого: экономические меры (вроде прожиточного минимума и проч.), акции, связанные со здравоохранением и образованием и т.д.
История рождения демократического общества обычно начинается с английского парламентаризма. Уже говорилось, что в каждой стране Европы имелось гомологичное парламенту образование: Генеральные штаты, рейхстаги, ландстаги, сеймы, Земские соборы... Одинаковые как по функции, выполняемой ими в государстве, так и по устройству, они имели принципиально разную судьбу. Во всей континентальной Европе эти образования вымерли, различно только время их угасания. В России это произошло в XVII в., во Франции - в XVIII. Новое их возвышение (например, германского рейхстага) происходило уже на совершенно иной основе, после большого перерыва и с явным следованием английскому образцу; тем самым рейхстаг ХХ века аналогичен рейхстагам Средних веков и начала Нового времени, но гомологичен английскому парламенту новейшей истории. В Англии парламент не исчез, напротив, он изменил государственное устройство и с XVII в. переродился сам, встав во главе новой структуры государственной власти. Именно пример английского парламента показывает образец наиболее плавной перестройки сословно-представительного собрания в государственный бюрократический аппарат нового типа. И несмотря на плавность такого перехода становится очевидным, что переход к новому типу государственного устройства (абсолютистского, бюрократического - или демократического, постиндустриального и т.д.) связан прежде всего с тем, что туманно называют "веянием времени", "духом времени", то есть следствием изменений, произошедшим в национальных характерах и отдельных человеческих душах. К новому государственному устройству перешли в конце концов не только те страны, в которых процесс был плавным (как в Англии), но и те, у которых наблюдался сбой в преемственности институтов власти (большинство континентальных государств, например, Франция), а также и те, которые перешли к этому государственному устройству, не изменяя в существенных чертах прежнего аппарата сословной монархии. Такой пример дает Россия: революция 1917 года в социальном смысле была логическим продолжением самых худших черт предыдущего типа правления; конец тысячелетия не принес в этом отношении ничего, принципиально изменяющего ситуацию.
Развитие властных структур можно увидеть и в еще одном аспекте, в связи с развитием общественных структур. При феодализме мы встречаем организации людей по профессиональному признаку - корпорации. Корпорации играли такую роль в жизни средневекового общества, что (с некоторым преувеличением) можно сказать, что сама категория собственности была в те времена корпоративна: корпоративной собственностью была крестьянская община, вассальная система, цеха и гильдии ремесленников и торговцев. Правовое оформление наиболее общих основ корпоративных связей в отношении собственности выделяло сословия, которые развились позже корпораций, к концу Средних веков. Новое время породило новый тип организации людей, в еще большей степени, чем сословия, абстрагированный от реальностей жизни. Членство в корпорации было личным; членство в сословии было общественно-признанным. Новый тип организации людей по экономическим отношениям, возникший в Новое время, отличался той удивительной особенностью, что мог быть не только лично, но и социально неосознанным. Это классовая организация людей. Классы являются высоко абстрактным продуктом экономической жизни, это уже не столько организации людей, сколько системы поступков и мотиваций. Корпорациями в современной жизни являются, например, профсоюзы. Одним из сословий современного общества является интеллигенция; это сословие, а потому интеллигенция "не помещается" в классовое деление; это новое сословие, выделенное по месту в обществе, а не по отношению к собственности. Новое время породило и собственные формы организации людей, помимо корпораций, сословий и классов: возникли властные структуры.
Новые демократические общества развиваются, когда сословия теряют власть. К кому же переходит власть? Это может быть структура партийная, военная, финансовая, мафиозная - любая властная структура. Имперское развитие привело к созданию замечательно функционирующего механизма государственной власти, и для управления этим механизмом достаточно быть властью. Достаточно очевидно, что странами западного мира управляют не министерства и не парламенты (в собственном смысле, хотя в легальном обществе властные структуры стремятся достаточно представительно присутствовать в официальных структурах власти).
Переход от власти сословия к власти структуры (схемы) отмечен в Новой истории Европы серией революций 1848 г. (в Англии - реформы 1832). Это - начало процесса, который в большинстве европейских стран продолжался в рамках имперского государственного устройства. Поэтому с разрушением империй, как бабочка из кокона, выпорхнули совсем готовые демократии. Естественно, демократическое государство - не единственный вид власти схемы, а только наиболее удобный на данном этапе.
Как и у любого исторического события, у изменения типа властных структур - множество причин. Одна из них, например, начинается с открытия Америки: вывоз в Европу 12 тыс. тонн драгоценных металлов за 100 лет, инфляция, рост цен (за вторую половину XVI в. - в 5-7 раз), отсутствие адаптаций к таким процессам (до этого сотни лет цены в Европе были примерно постоянны), массовое разорение, обогащение предпринимателей и купцов, развитие первых мануфактур и появление "начальных капиталов" у той группы людей, которая через век придет к власти в Англии, через 150 лет - во Франции, а через 300 лет - во всей Европе. До событий середины XVI века источником богатства, власти и влияния была земля, недвижимость, после - оборотный капитал, предприимчивость. Можно привести десятки других причин (марксова - ничуть не хуже других), и все эти причины будут страдать частичностью: они действительно имеют место и действительно влияют на происходящее, но наличие сходных причин в других регионах не приводит ни к чему подобному. Мы опять встречаемся с эквифинально стью развития: Европа тяготеет к тому государственному и социальному устройству, которое в ХХ веке стало господствующим, и это тяготение "выискивает" причины: история целенаправленно стремится к определенному состоянию. Большинство причин восходит к границе Нового времени: Европа "готовилась" к власти схемы с XV-XVI века.
В России переход к властным структурам происходил в начале ХХ в. В царствование Николая II развивался государственно-монополистический режим, когда происходило срастание государственных и экономических структур; чиновники стали директорами банков и коммерческих компаний, а коммерсанты оказывали определяющее влияние на политику, возникла финансовая олигархия. Переход власти к структуре стал явным в 1917 г., когда к власти пришла партия. С точки зрения работы властной структуры нет никакого противоречия в словосочетании "единственная в стране партия". Напротив, это достаточно логично - для партийного государства. Конечно, в 1917 власть перешла не к той структуре, которая назревала в рамках режима последнего Романова. Однако ее развитие показывает, что переход в России к власти структуры был неизбежен - если бы не состоялось революции, этот этап развития государства все равно произошел бы в ближайшие годы. Распад империи (СССР) является шагом к дальнейшему упрочению власти структуры в более пригодных для этого формах.
Так называемая "номенклатура", "бюрократия" и открытая Авторхановым "партократия" - лишь формы властных структур (в том смысле, конечно, в каком они не включают просто всех чиновников государства, - тогда это было бы только описанием государственной машины, а не структуры, управляющей этой машиной). Властные структуры сменяют друг друга: в России мы были и являемся свидетелями, как партийную структуру заменила бюрократическая, а теперь мафиозная. Поскольку все структуры прорастают друг сквозь друга, принципиальных отличий между ними нет и переход власти обставляется в виде небольшого дворцового переворота, без серьезных социальных потрясений.
Отмеченная рядом историков и философов (например, Ортега-и-Гассетом) черта ХХ века - власть масс - является оборотной стороной этого типа управления. Оборотной - и в этом смысле ложной. Власть не у массы, напротив, властные структуры стремятся превратить управляемые единицы в массовидные элементы, поскольку унифицированные элементы более управляемы. Властной структуре является соперницей любая другая структура, именно по той причине, что в таком обществе, лишенном иерархии сословий, любая реальная структура по самому факту своего существования имеет власть. Поэтому "сама собой" идет деструктуризация народа и появляются "народные массы". Поэтому происходит "прижимание" альтернативных структур: церкви, народа, культуры и т.д. По этой же причине такую роль в Новой истории стали играть военные перевороты - армия является структурой и тем опасна государству (а не военной силой, которая сама по себе довольно редко используется). Нивелировка граждан относительно функций государственной машины имеет не только отрицательные черты (массовая культура и т.п.), но и положительные: всеобщие демократические права и свободы - избирательные, налоговые, правовые, гражданские... религиозную терпимость, равноправие перед судом, демократические выборы.
Тоталитарные властные структуры (фашизм, коммунизм), эти плюсы дающие в меньшем количестве, показали свою неустойчивость. В силу примитивности они проигрывают структурам свободным и демократическим, хотя от выигрыша соответствующие структуры не становятся "благими" - это та же власть структуры, но правящая более пригодными (и тем самым более выгодными) средствами.
Организованность, дифференцированность общества в истории растет. Мы можем все общества расположить на шкале упорядоченности - от случайного общества (толпа) до общества специализирован ного. Собственно обществом (societas) называют по преимуществу наиболее целостную, устойчивую, дифференцированную и специализированную систему, состоящую из объединений людей. Толпа - это общество в очень слабой степени, это неустойчивый общественный организм. В специализированном обществе возникает четкое представление о членстве в данном обществе. Некоторые общественные категории расположены на этой шкале в разных местах в зависимости от периода исторического времени. Например, член семьи - понятие, очень различно определяемое в зависимости от типа общества и периода времени; у некоторых людей в наше время и кот является членом семьи. Дифференцированность общества подразумевает не только развитый и явный механизм определения членства в обществе, но и выделение особых общественных органов для выполнения различных функций. В результате в обществе возникает четкая иерархия, система разделения функций и соподчинения в рамках одной функции, система, закрепляющая определенные социальные функции и роли, система прав и обязанностей.
В отличие от всех предыдущих обществ современное общество организовано в наибольшей степени, и это проявляется в стройной системе проверок лояльности, которая пронизывает современную общественную жизнь и настолько привычна, что даже не воспринимается как особый социальный институт. В правовой подсистеме общества одной из основных операций проверки членства в данном обществе является присвоение документов. Всеобщее распространение документов, удостоверяющих личность - дело последних столетий, ранее история этого не знала. Для мужчин обычной формой проверки является призыв на военную службу. Число таких акций, на деле имеющих единственный смысл - организовать общество, четко выявить его членов и "уклоняющихся", не-членов данного общества - постепенно растет. Во время предвыборной кампании в России один из кандидатов высказался в том смысле, что лица, не посещающие выборы, должны быть лишены гражданства. Предложение в некотором смысле забавное, но симптоматичное: в обыденном сознании оформляется мысль, что выборы как форма организации власти - пустая формальность, а вот как инструмент проверки лояльности - действительная акция. В культурной подсистеме такой формой контроля членства обычно являются религия и язык. В прежние эпохи культурные формы контроля были едва ли не единственными, сейчас их значение сильно снизилось и, что важно, формализовалось. Появились, например, законы, определяющие, на каком языке должен быть написан документ, на каком языке должно вестись обучение. Наконец, в области экономики формой проверки членства являются в современном мире деньги, совершение операций с деньгами (можно вспомнить Торо с его бунтом против налогов и денег). Из экономической сферы в культурную проникают нормы, определяющие поведение: бережливое отношение к стоимостям, экономия затрат, экономия времени. Человека, демонстративно нарушающего неписанные нормы относительно бережливости, посадят в сумасшедший дом, хотя бы он небережливо поступал со своими ценностями, защищенными, как кажется, правом собственности.
Современное демократическое общество действительно организовано и дифференцировано сильнее всех предыдущих типов обществ; его члены почти каждодневно подвергаются проверкам на лояльность, подтверждают свое членство в обществе и тем самым принимают участие в программируемом поведении. Именно такое устройство современного общества породило такое огромное количество антисоциальных движений, которыми буквально кишит современная жизнь. Ни одно предыдущее общество не знало такого массового молодежного (и не только молодежного) бунта, выступающего против любой, даже самой осмысленной объединенности людей. Появление этих движений (от ликантропов и вампиров, столь распространенных сегодня, до анархистов и хиппи) не является осмысленным само по себе, это лишь реакция части людей, реакция общества на собственную организованность; общественное тело болеет, вокруг ран, причиняемых стянувшим тело панцирем, выступает сукровица.
Схематические, бюрократические черты приобретают и внегосударственные стороны общественной жизни. При демократическом устройстве общества определенное омертвление охватывает не только государственную сферу, как при абсолютной монархии, но и другие сферы. Цепь событий, ведущих к этим изменениям, прослеживается с самого начала Нового времени.
В XVI в. происходит ряд симптоматических событий, обозначающих рождение нового принципа власти. Первое мы уже отмечали: появление бюрократии. Параллельно этому явлению в государственной жизни развивалось еще одно: рождение в XVI в. иезуитизма в культурной жизни. В католических странах Европы до конца Средних веков шла борьба за светскую власть между церковью и государством. С приходом Нового времени и тенденциями абсолютизма в государстве церковь проиграла эту битву. Другим проигрышем было появление протестантизма. В ответ родилось новое направление: церковь, отказавшись от явной светской власти (степень отказа можно видеть в Ватикане как государстве), заявила претензию на универсальную культурную власть, власть в сфере культуры. Однако власть в этой сфере естественным способом невозможна, культура внутри себя так расчленена, так автономна, что никакое собственно культурное явление не может в ней доминировать сколько-нибудь долго; власть и культура - антонимы. Вот эти антонимы и были объединены в организации иезуитов. Это была одна из первых интернациональных централизованных структур, созданных в Новое время. Можно сказать, что остальные, более поздние структуры такого типа создавались по образцу, указанному иезуитами. Подобно тому, как после наступления Нового времени, после Реформации схоластика распалась, породив богословие в современном смысле и современную науку, так и католическая церковь Средневековья распалась, образовав современную церковь и властную структуру, не являющуюся, однако, одной из государственных и "формально-властных" структур.
Особенность влияния католической церкви на культуру Западной и Южной Европы состоит еще в том особенном правовом оттенке, который несет с собой христианство в этой традиции. Бог творит Суд, появляются с особой силой понятия вины и греха, с особой силой выступает идея посмертного воздаяния, важнейшим образом становится Страшный суд. Этот оттенок мысли в других христианских традициях выражен не так отчетливо, а более ранние греческая и восточная традиции христианства вообще были лишены этого оттенка. В результате культура Европы усваивает, если только можно так выразиться, "правовое христианство", которое является великой юриспруденцией, великой законодательной системой, замкнутой в пункты и параграфы. Этот "правовой" дух католичества является характерным для западного христианства, поскольку протестантизм в полной мере усвоил эту "бухгалтерию добра и зла". И этот правовой оттенок также имеет отношение к относительно позднему плоду католического древа - ордену иезуитов.
Может создаться впечатление, что под властной структурой я подразумеваю некие тайные общества. Совсем нет, властные структуры устроены иначе, чем, например, общества масонов. Я не касался этой темы по причине того, что для раскрытия ее пришлось бы поднять ряд самостоятельных и объемистых вопросов, которые не уложились бы в архитектонику данной работы (подробный разбор организации современного мышления - внеличное мышление; институт современной науки; феномен масс-медиа, происхождение США - безнационального государства, построенного в эпоху расцвета национальной государственности, распространение структур на надгосударственный уровень управления и т.д.).
Замечательное доказательство независимости сути нового государственного устройства от форм, в которые оно облекается, дает Россия. Для перевода ее в новое государственное устройство оказалось достаточно реформ Петра Великого, который очень мало походил на президента парламентской республики. Государственное устройство России не менялось от Петра до Николая II. СССР, по сути, являлся не просто верным наследником абсолютизма, но и развивает его до непредставимых размеров. Как уже говорилось, самое главное в новом типе государственного устройства - профессиональная бюрократия, работающая не из личных импульсов. СССР со времен НЭПа чрезвычайно сильно развил этот аспект государственной жизни, оставив далеко позади царскую Россию. И события 1991 года ничего не изменили в этом отношении: способ функционирования государственного аппарата остался в "демократической" России тем же, что в СССР - и тем же, что в демократическом без кавычек обществе США. Различны многие частные установления, различна та роль, которую играет государство в общественной жизни этих стран, но сама государственная сфера устроена одинаково. Поэтому можно сказать, что с XVII-XVIII века, когда в многих странах Европы развились государства нового типа - бюрократические государства (несмотря на внешнюю множественность форм: абсолютные монархии, парламентские республики, формальные монархии и т.д.), ничего нового в государственном устройстве не возникло. Менялись экономическая и культурная сфера, а государственная жизнь лишь все полнее соответствовала вновь развившемуся типу. Опять же, различны конкретные властные структуры, стоящие за государством, бюрократия может быть "окрашена" в любой цвет - от религиозного до мафиозного, от номенклатуры до резидентуры, ее характера как государственной структуры это не меняет.
Государство одинаково (типологически одинаково, при наличии поверхностных вариаций) на всем геополитически понимаемом Севере - от России до США. Оно имеет другой принцип устройства в Японии, вообще в Азии, в Африке - на геополитическом Юге. Японское государство аналогично американскому и гомологично государственности африканских стран - при всем внешнем подобии, напротив, именно западной парламентской демократии и явной разницей с грубыми подделками, имеющими хождение в Африке. Японское государство, внешне выглядящее демократическим, бюрократическим (и, естественно, в него частично перерождающееся, - однако дойдет ли этот процесс до конца, вызывает очень сильные сомнения), работает не по принципам бюрократического, структурного государства нового времени, а остается в рамках личных отношений предшествующего периода, основано на таких побудительных мотивах функционирования, как верность, честь, личные связи и т.д. Другое дело, что личные связи в Японии порождают меньше коррупции и блата, препятствую щих функционированию систем, построенных на таких принципах, чем в Африке - это говорит об уровне развития аппарата, а не о принципе его построения.
С чем же связано дальнейшее развитие России? Следовало бы осознать, что в области хозяйственной жизни ни перегнать, ни догнать Запад Россия не сможет. Вопрос может стоять не о "догонялках", а об отношении к тому, что реально существует. Подобные ответы обычно звучат как "особый путь России". С тех времен, как такой ответ всерьез последний раз произносился, шансов стало значительно меньше: за последний век народ (и как "мир", и в любом другом смысле) потерял структуру и в качестве живой преобразующей общество силы рассматриваться в собственных его импульсах не может; религия также перенесла глубочайшее затмение (главное - внутреннее, не во внешнем запрете дело) и не подает ни малейших надежд на то, что сможет стать преобразующей ситуацию в России силой. Значит, приветствуя развитие властных структур, сиречь свободного общества, следует ожидать уже не российских невтонов, а российских дизраэли? И здесь приходится разочароваться, поскольку со времен Петра накопился все же кое-какой опыт западничества, и достаточно очевидно, что оно может, а что не может.
Есть и еще возможность. Каждый исторический процесс, каждая серия реформ и новаций является в каждый момент лестницей, ведущей как наверх, так и вниз. Не бывает прогрессивных реформ - любая из них приводит к потере чего-то ценного. Это не значит, что следует с безразличием принимать происходящее - напротив, это позволяет, пережив определенное событие, на основе изменения отношения к нему ожидать иных, нежели могли бы быть, следствий этого события. Освобождение рабов в США и крестьян в России не было "чистым прогрессом". Следствиями освобождения были нищета выброшенных на произвол судьбы и ограбленных людей, духовная сумятица, поскольку подрывался выработанный веками образ жизни, проникновение в общество огромной массы людей низкой культуры - и вместе с тем следствиями того же решения было возрастание в обществе свободы и правды, уменьшение количества лжи и насилия. Надо выбирать те следствия, которые пригодны, и работать над тем, чтобы важнее оказались именно они. Имеет место преобразование структуры власти во всем мире, отставание общественного развития России (частично - вместе с Германией) от достигнутого в передовых странах. У этого процесса могут быть и вполне положительные следствия. Ведь сами по себе демократия и свобода не являются отрицательными качествами, их отрицательные черты развиваются в зависимости от того, как общество их использует; отставание позволяет не заходить в тупики развития, выбирая более верную дорогу, чем попавший в болото передовой отряд цивилизации.
Развитие демократических институтов происходило в Новое время вместе с отказом от характерной для Средневековья личной связи с правительством, индивидуализацией и атомизацией общественной жизни. Это - очередной аккорд той мелодии свободы, под знаком которой развивается человечество. Во времена, предшествующие Древней Греции, мы не находим еще свободной мысли. Мысли тогда были самоочевидны и не были личными, человек говорил: "Мне думается". Свободная мысль рождается в греческий период, и символом ее является Сократ со своим вечным сомнением, уничтожающим самоочевидность и делающим мысль личным делом человека. В Средние века при переходе к Новому времени достигнуто освобождение личности человека, отменено личное рабство. Новое время проводит освобождение дальше: человек освобождается и от своей личности, становится абсолютно автономным членом общества, не связанным личными связями ни с чем, ничему не верным - и попадает во власть социологических процессов, становится частицей "народных масс". Рост человеческой свободы есть разрушение человеческой природы. По мере того как свобода спускается в человеке все ниже, освобождая все новые уровни (в Греции - мысли, далее - физическая свобода), вниз спускается и наука, открывая подприроду. Задачей человека в Новое время, задачей души сознательной является сознательное контролирование процесса освобождения: человек свободен не тогда, когда имеет максимально возможную свободу, а когда он сам управляет той долей свободы, которую сам полагает для себя необходимой.
Предшевствующий нашему исторический период зародился в античной Греции. После реформ Солона (VI в. до Р.Х.) возник новый тип общественной структуры, в экономике опирающийся на частную собственность, а в культуре - на самостоятельное построение общих понятий. Частная собственность породила частное право, имущественное право, разграничение частных и общественных дел, и тем самым - прав и свобод члена общества. Развитие формальной стороны этой частной жизни происходило не в Греции, а в Риме. Эти достижения греко-латинской цивилизации являются основами внешнего устройства современной цивилизации. Однако эта двухтысячелетняя эволюция внешних частных прав и свобод опирается на содержательную, внутреннюю эволюцию человека. Частные права и свободы появились тогда, когда люди изменились настолько, что эти права стали им нужны. Внутренняя жизнь человека стала значительно отличаться от общественной, когда у нее появилось новое содержание. Это новое содержание вырастало в германский период европейской цивилизации, первые его ростки можно видеть уже в зрелом Средневековье. В Новое время индивидуализация душевной жизни человека достигла в определенном отношении предела. Дальнейшее изменение форм общественной жизни и общее течение истории будет, как и в прежние времена, определяться глубинными изменениями в устройстве человеческого духа и развитием души.
Последнее высказывание можно воспринять как прогноз - и в качестве такового я хочу дополнить его словами человека, может быть, не слишком значительного, но такого, о котором ходит множество историй: "Если предсказание не сбывается, то грош ему цена, но я отсылаю снисходительного моего читателя ко всеобщей истории: там обнаружит он множество событий, какие, не будь они предсказаны, никогда бы и не совершились" (Казанова, 1990:16).
Теперь мы еще глубже ознакомились с морфологией истории и представляем себе уже не только членение общества, но и глобальное деление истории на эпохи. Если мы снова попробуем собрать в целое эти морфологические элементы, какой предстанет перед нами всемирная история при оперировании такими единицами?
Ранее мы выяснили, что приблизительно в VIII-VII вв. до Р.Х. началась предыдущая, греко-латинская эпоха, которая окончилась с наступлением Ренессанса и Реформации приблизительно в середине XV в. В это время началась та эпоха, в которой мы живем сейчас. Эта греко-латинская эпоха продолжалась примерно 2000-2100, может быть, даже 2200 лет. Если анализировать сходным образом развитие других культур, предшествующих по отношению к греко-латинской исторических эпох, как это сделано выше, можно видеть, что и предыдущие исторические эпохи длились примерно по два тысячелетия с небольшим - и египетско-аккадская, и предшествующая ей, которую можно назвать протоиранской, и более древняя. Отсюда мы можем предполагать, что примерная, средняя длительность одной исторической эпохи такого масштаба, какой была греко-римская и начавшаяся следом за ней наша, германская эпоха - примерно 2000 с небольшим лет.
Исходя из того, что мы знаем о собственном времени системы, мы можем полагать, что в одном возрасте эпохи ведут себя примерно одинаково. Конечно, это только приблизительное предположение - ведь эпохи разные, а даже люди ведут себя по-разному, находясь в одном возрасте. И все же некоторые ожидания относительно даже незнакомого человека, о котором нам известен лишь возраст, мы можем высказать. Если семилетний мальчик говорит: "Я никогда не женюсь!", это кажется вполне нормальным. И если восемнадцатилетний молодой человек очень интересуется знакомством с особами противоположного пола, это также не есть нечто неожиданное. Значит, можно попытаться представить себе, что можно сказать о прошлом и настоящем нашей эпохи, оглядываясь на соответствующий возраст единственной сколько-нибудь хорошо знакомой нам закончившей свой путь эпохи - греко-латинской.
Прежде всего: сколько нам сейчас годиков? С начала нашей эпохи прошло менее 600 лет. Это около трети возраста эпохи. Значит, нам сильно за 20, но до тридцати еще не дожили. Молодость у нас на дворе, из подростков уже вышли, зрелости еще, пожалуй, не достигли. Мы знаем, что вскоре после начала греко-латинской эпохи в "центральном" регионе этой эпохи, в Элладе, наступила эпоха расцвета искусств и философии. Период этот был краток, но на последующие тысячелетия запомнился всем как классический этап развития культуры. Это время в хронологии Эллады отстоит от "начала истории" этой эпохи лет на 200-300, может быть, 400. Что гомологично этому времени в современной эпохе?
И вот здесь надо обратить внимание на важную особенность ответа. Что бы мы в зависимости от вкусов и склонностей ни выставили в качестве гомолога Высокой Классики - хоть само Возрождение, хоть по-моему более подходящую на эту роль эпоху Просвещения, европейский XVII, XVIII, самое начало XIX вв. - в любом случае очевидно, насколько это не похоже на то, что мы ощущаем, всматриваясь в творения классической Греции. Мы находим великие, классические литературы Нового времени, знаменитый, классический театр, классическую философию - но все же Гегель не Платон. Кант не имеет никаких существенных сходств ни с одной фигурой классической Эллады. Смысл времени совсем иной, и любые прямые переносы значения одного события в похожий период другого времени, - по крайней мере сомнительны. Да, это время классики и время расцвета, но цветут уже не те цветы, что распускались в IV в. до Р.Х.
Затем, проходя далее по датам Древней истории, мы сталкиваемся с Первой Империей, с Великим Римом. Бессмысленно говорить, что это не была всемирная империя - она завладела ойкуменой, и этого довольно. Целый мир был римским, - пусть даже потом выяснилось, что этот мир - еще не весь мир. Примерно то же мы наблюдаем и сейчас - разве мир не стал "моноцентрическим"? Но какова разница! То, что США - не Рим, объяснять никому не надо. Есть сходства - Рим массовым образом заимствовал культуру Греции, Америка живет культурой Европы, есть и отличия. Есть великие войны, нет великих завоеваний, господство устанавливается не военно-политическое, а экономическое и идеологическое. И здесь становится очевидным, что если говорить о всемирной культуре, о всемирно господствующей культуре, то назвать ее следует англо-саксонской, а не просто американской.
Снова мы видим сходство самых общих очертаний и глубочайшее различие в значимостях и смыслах. Если бы кто-нибудь в конце XVIII в. попытался на основании таких сходств исторических времен указать на Америку как подобие Рима, он столкнулся бы с полным непониманием - ведь в то время Америка была крайне провинциальным государством, никак не определяющим ход мировой истории. Теперь некоторые общие контуры прорисовываются, одновременно становится очевидным, насколько формально это сходство. Вовсе не правовая мысль правит сейчас миром, и вовсе не универсальные идеи разума отстаивает американская культура.
Далее, вслед за чередой римских завоеваний, в одной из провинциальных стран тогдашней средиземноморской ойкумены случилось величайшее событие, совершенно изменившее ход истории. Произошло это лет через 600-700 после начала греко-латинского времени, в ту пору, когда греко-латинская эпоха прожила примерно треть своей жизни. В гомологичный этому период времени мы сейчас и вступаем - в своем, германском времени. Все, что можно сказать по этому поводу, - что из предыдущих сходств мы должны научиться видеть, в каком именно смысле можно говорить о повторяемости событий. Приблизительно в это время, в первой трети жизни, с историческими эпохами иногда случаются чрезвычайно важные вещи, способные совершенно повернуть ход дальнейшего развития. Что именно это за явления, какое они имеют значения, хороши они или нет, добры или наоборот, - все это меняется от человека к человеку, от эпохи к эпохе. Относительно ожидаемых крупных событий трудно сказать, к добру ли сие; видимо, прежде всего отношение человека к этим событиям оказывается определяющим для оценки событий. Для ожидание такого рода вещей важно помнить, что ничто, гремящее внешне - войны и банковские кризисы, открытия наук и достижения искусств, - несравнимо с такими событиями. Происходит нечто, переворачивающее само будущее, но современники не способны это заметить. Где-то на окраине мира вновь появился еще один беспокойный пророк, грозящий миру бедами и несчастьями, - замечает избалованный и цивилизованный столичный житель. Он забывает об этом при следующей же сводке новостей. Для потомков же столичного обывателя жизнь его будет представлять интерес уже потому, что он был современником великих и грозных событий. Так происходит история.
Что же до характера ХХ века, то прочитывается он просто. Этот век отвечает характеристике Портоса, - помните? Относительно него можно было впасть в заблуждение только в том случае, если верить всему, что он сам о себе говорит. Так и ХХ век; внешняя ретушь политических союзов скрывает обострившееся противостояние двух направлений развития. Центральным звеном ХХ в. является противостояние англосаксонского и центральноевропейского мира, которые борются за определение путей будущего развития, то есть, в конечном счете, за то, кто будет указывать России дорогу в будущее. Так прочитывается и история двух мировых войн, определивших структуру века: в обеих войнах англосаксонский мир создавал определенные условия на юге Европы, в которой стремился доминировать импульс Восточной Европы; в результате усилий англосаксонского мира Европа оказывалась вовлечена в войну, причем каждый раз Германия и Россия воевали друг с другом. Результатом всегда оказывалось ослабление этих стран и победа англосаксонского мира. После первой мировой войны США стала одной из мировых держав, хотя до того была глубоко провинциальной страной без места в большой политике; после второй войны США стала одной из двух супердержав, одним из полюсов мира, а к концу века англосаксонский мир добился полного политического и хозяйственного доминирования. Таким образом, в великом противостоянии германской эпохи, наследующей греко-латинскому времени, прослеживаются два пути развития. Один путь миру предлагает Центральная Европа во главе с Германией, другой - англосаксонский мир. В ХХ веке победы добилось западное крыло германства; мы пока не можем знать, окончательная ли эта победа. К чему приведут мир англосаксонские проводники, постепенно вырисовывается, и ближайшие же десятилетия могут раскрыть это достаточно полно. В целом же можно сказать, что то, что создают в мире англосаксы, связано с мышлением социальных целых, целых социальных систем, а то, что ведут в мир мысли, зародившиеся в Центральной Европе, в большей степени связано с индивидуальным осознанием человеком себя и мира. Пока будущее еще открыто, и каждый может сделать свой выбор. Когда противостояние закончится и одна из линий развития победит, выбор сделать будет уже куда сложнее. Во многом победа той или иной линии зависит от поведения России. Англосаксонство хочет вести ее в будущее так, как ведут несмышленого младенца; Средняя Европа предлагает путь для более взрослого народа, для народа, обладающего сознательностью. Если с Россией удастся обращаться как с ребенком, победит линия политики Запада, если нет - линия Середины.
То, что выстраивается на Западе, - с полной верой в благопристойность и оправданность происходящего, - описано, например, Александром Зиновьевым (1997). Описание это далеко не самое первое, зато современное и яркое. Господства Англии над миром началось с того "золотого пути", который соединял ее с Индией. Этот тип развития наследуется и сохраняется: теперь Запад как геополитическое целое выстраивает экономическую ситуацию так, чтобы происходило то, что происходит: Восток поставляет экономических рабов и дешевые ресурсы, Запад предоставляет управляющих, умеющих этим ресурсом распорядиться. Здесь речь идет не об обидах или досадах; важнее увидеть то, что есть. Мир выстраивается в сильно поляризованную структуру, работа которой обеспечивается наличием двух полюсов, обозначенных как Запад и Восток. В таком располюсованном мире Запад будет играть господствующую роль, независимо от того, нравится это или нет. Таково устройство той схемы мира, которая навязывается сейчас человечеству. Не существует способа переиграть Запад на "его" поле. Единственный способ изменить данную ситуацию - это создать новые правила игры, ввести в действие третий элемент, срединный элемент, уравновешивающий силы полюсов. В этом случае мир приобретет другое устройство, и силы, которые толкают мир сейчас под власть англо-саксонства, начнут действовать иначе.
При мысли о великом будущем России следует строго отдавать себе отчет, относительно чего эти мысли высказываются. Сейчас очень многие люди под "Россией" с очевидностью разумеют государство. Близкое будущее этого государства темно и страшно, а дальнего у него нет. Русская государственность является паразитическим наростом, мешающим дальнейшему развитию. Не то у людей Запада: они лично живут государственными интересами, государство есть часть их повседневных забот, и само государство ощущает себя частью целого, а не целым, и стремится соответствовать человеческому общежитию, по возможности не путаясь у него под ногами. Российское же государство - хоть до Петра, хоть после - осознает себя как раз целым. На Востоке государство стремится быть головой, управлять, приказывать, направлять, контролировать все развитие общественного целого. Если мы рассмотрим последние века русской истории, мы увидим духовную жизнь, интеллигенцию, которая стремилась освободиться от гнета государства, мы увидим хозяйственную жизнь, чрезвычайно слабую и неотчетливо проявляющуюся, но также стремящуюся к независимости. И мы встретим силу, исходящую из государственности, которая стремится эти явления закаменить, придать им собственные формы. Живые движения духовной и хозяйственной жизни эти государственные оковы распирают и разрывают, частично высовываются из тесного доспеха - искореженные, больные части живых общественных органов. Пытаться с помощью импульсов государства регулировать хозяйственную жизнь - то же самое, что пробовать ритмичными мускульными сокращениями способствовать мыслительному процессу. Некоторый эффект может произойти, но решающим он ни в коей мере не будет. То, чем живет Россия, происходит вопреки ее государственности. Тем не менее любая смута, беспорядок в общественных делах, происходящие из-за засилья государственности, вызывают в сознании людей стремление к "сильной власти", "которая наведет порядок". Государство хрипит и задыхается, подгребая под себя расползающиеся части общественного целого. Государство болеет и разваливается. И иного нет для него выхода, как выболеть целиком, до кости - то государство, которое мы знаем, обречено, и чем дольше оно будет сопротивляться этой обреченности, тем страшнее для общества будет его агония.
Другие чаяния России связаны с хозяйственной жизнью; снова и снова повторяется рефрен: "Посмотрите, как живут на Западе; да что ж такое, и мы не лаптем деланы, надо постараться и жить так же". Однако и здесь не судьба. Той хозяйственной организации, которой достиг Запад, России не достичь никогда. Современная хозяйственная жизнь - это прежде всего организация хозяйства, это высокоорганизованная надстройка над простым присвоением плодов природы. Природа у нас богатая, плодов дает много, но для того, чтобы выстроить хозяйственную организацию, надо иметь совсем иные задатки. У нас не получится, потому что мы не захотим. Чтобы сделать в России хозяйственную жизнь такой, как на Западе, России надо стать Западом и отказаться от себя. Независимо от того, согласен на словах кто-нибудь с такой платой или не согласен, - такого самоубийства не произойдет. История повторяется, но всякий раз по-новому. Древние германцы, завистливо поглядывая на римские дворцы, могли мечтать: "Мы отнимем все это у римлян, мы сами будем жить в этих дворцах". Это произошло: дворцы не только отняли, но и научились их строить и благоустраивать. Германская цивилизация выучилась у латинской и превзошла ее в материальных достижениях. Ученичество России у современной цивилизации также имеет место, но время материальных успехов человечества заканчивается. Будущее будет заключаться не в том, что синхрофазотроны будут больше, кока-кола слаще, а Голливуд голее. После долгих веков материального развития человечество поворачивается к себе, к своему внутреннему, и в последующие века прогрессивным состоянием будет достигнутая человеком стадия духовного развития, а не степень материального благополучия.
С грустью следует признать, что то, что Россия считает своим духовным достоянием, таковым не является. Будущее России не связано ни с одним из ее основных культурных завоеваний, которыми она так гордится - ни с приобретенной в процессе вестернизации западной наукой, ни с традиционными для восточной страны фундаментальными ценностями. Современная наука, составляющая славу и гордость германского периода развития, окажется смешным анахронизмом, когда часы истории пройдут циферблат - так же, как мы теперь считаем варварством достижения халдейских звездочетов и скрупулезных схоластов, так же современная наука окажется пережитком прошлого. Случится это еще не так скоро, но случится. Люди меняются изнутри, и то, что отвечает их познавательным потребностям в один исторический период, оказывается уже не нужным в другой. По этой же причине традиционная культура сама по себе мало что значит - ведь в современный мир германцы захватили не так уж много от традиционных ценностей готов, лангобардов, франков, саксов. То, чем жили германцы 2000 лет назад, изменилось столь сильно, что сейчас в своем первозданном виде больше почти не действенно. В германском характере выросли новые черты, выросли на основе тех, традиционных свойств, но первобытная культура германцев не получила в современности особенного развития. Россия находится в своей доистории и потому то, с чем она сейчас никак не может расстаться, окажется ненужным в будущем.
Это значит, что та будущая эпоха, которая будет происходить таким образом, что центральным звеном ее развития будет являться Россия, не будет означать ни политического превосходства России на мировой арене, ни хозяйственного доминирования. Если сейчас человечество находит выход из своих проблем с помощью тех достижений науки и техники, которые принесла с собой германская цивилизация, то в дальнейшем окажется, что выход из тех, будущих проблем, которыми будет озабочено человечество, лежит только на путях внутреннего развития. И это будущее развитие окажется таким, что то, что едва заметно возникает сейчас в русском национальном характере, станет чрезвычайно важным.
Таким же образом мы можем сказать нечто о дальнейших судьбах известного нам мира. Разумеется, это никакое не пророчество, это всего лишь прогноз. Если мы встречаем здоровенного парня лет 25 от роду, полупьяного и дурью в голове, мы из общих соображений о течении дальнейших событий скажем, что проживет он еще лет 50-60, может и больше, а затем упокоится с миром, коли бросит пить и дурачиться, а то можно и раньше срока завершить свои дела на этом свете. Примерно те же слова могут быть высказаны в адрес нашего времени. Римская империя еще долго владела миром, потом она обветшала и разрушилась, на смену ей пришли варвары с севера, перенявшие у нее в значительной мере культуру, но начавшие строить свои, германские королевства, и культуру созидавшие независимую, которая лишь питалась из источников греческой и латинской культуры, но импульсы имела свои, германские. Латинские народы войнами и торговлей учили свою смену, и выучили окружающие Римскую империю германские народы - варвары заинтересовались Римом, и Рим исчез. Какой мир придет на смену нынешнему, германскому, когда истечет его срок на этой Земле, довольно ясно, - это будет то, что в древности называлось Русью, а теперь зовется Россией. Однако времена до этого многозначительного события протекут еще немалые, и что будет как называться в те годы, сказать трудно. Вряд ли связь современности с будущим будет теснее, чем у лангобардов с современными англичанами. Германская эпоха еще только в первой трети своей жизни, и всемирная история делается пока в Европе, а то место, где мы пребывать удостоены, лишь в предыстории обретается, что вовсе никакой уничижительной малозначимости в себе не несет, а напротив, время дает для подготовки, поскольку быть центром мира - ноша, которой не позавидуешь.