Исследовав изменения души на пороге Нового времени, зададимся вопросом: уникальное ли это событие в истории? Именно такое изменение, развитие самосознания человека и подъем его на данную ступень, безусловно, уникальны. Но изменение души как таковое, как фактор эволюции человека, которая продолжается, но теперь идет преимущественно не в сфере телесного преобразования, - такое изменение не уникально. Мы познакомились с тем изменением души, которое произошло в конце периода Средневековья и которое, собственно, и явилось причиной начала того периода истории, который мы называем Новым временем. Это изменение души распространяется среди людей все шире, и одним из внешних симптомов этого изменения служит процесс вестернизации. Началась вестернизация около двух тысяч лет назад, и первой ее волной была эллинизация Средиземного морского мира, произошедшая в результате восточных походов Александра Македонского. Процесс эллинизации является внешним симптомом изменения, происходившего с людьми; с другой стороны, было и обратное влияние - внешний процесс эллинизации подготавливал новые общества людей к изменениям в образе жизни, новому ощущению себя и реальности - ко всем тем душевным и духовным изменениям, которые характерны для "западного" человека.
Предыдущее изменение, связанное с развитием особых отделов души, специфически связанных с образованием понятий, с интеллектуальной работой над общими концептами, произошло на рубеже предыдущей, греко-латинской эпохи, приблизительно во времена Темных веков между микенским периодом развития Греции и расцветом классической Эллады.
Греко-латинская эпоха, которая закончилась с окончанием "наших" Средних веков, уже после начала Новой эры, началась в VII, VIII вв. до Р.Х. Если мы обратимся к тому, как выглядело в средиземноморском регионе общество до начала греко-латинской эпохи, мы столкнемся с Критской цивилизацией. В это время (более 1500 лет до Р.Х.) Критская цивилизация была выстроена приблизительно по египетскому, восточному образцу. Это была сильная монархия с довольно развитым аппаратом управления и многочисленными чиновниками -писцами. Эта критская цивилизация главенствовала в тех областях, в которых затем развилась греческая цивилизация. Затем, с упадком критской цивилизации, наступают Темные века. Разрыв между культурными эпохами выступает очень отчетливо: примерно с 1200 по 700 гг. до Р.Х. в греческом мире не найдено памятников письменности; древнее письмо было почти забыто. Затем искусство письма вновь возникает в Греции, но это письмо уже не слоговое, а алфавитное, т.е. более аналитическое. Таково внешнее выражение прихода дорийцев в микенскую Грецию. Мы видим ряд событий, до некоторой степени напоминающей начало Нового времени: высокая древняя культура сметена пришедшими с севера варварами, которые впервые появляются на исторической арене. Переняв некоторые начатки прежней культуры, что можно описать как этап ученичества у цивилизации египетского типа, эти варвары (дорийцы) создают собственную цивилизационную эпоху.
Дорийцы были уже третьей волной индоевропейских племен, пришедшей в Грецию, а до них там жили народы не-индоевропейского корня. Нашествий, переселений, разорений и последующих подъемов было много, но лишь один из этих кризисов (связанный с приходом дорийцев) сопровождался изменением сознания. Расцвету Эллады предшествовали Темные века (XV-VIII), это было то Средневековье, которым завершался египетский период истории (Древнее время). Это - "древнее" Средневековье - было подобно следующему, "нашему" Средневековью, которым завершался греко-латинский период ("Старое время") перед наступлением следующего, германского, обозначаемого обычно как "Новое время". Греко-латинский период - "Старое время" - начался с Гомера; у истоков Старого времени как два столпа находятся Илиада и Одиссея. Тогда Старое время было молодо, и поэмы рассказывают о предшествующих Темных веках, последних веках "древнего египетского времени" в Европе. Затем, по окончании Темных веков - "гомеровского средневековья" с "гомеровским рыцарством", начинается расцвет Старого времени. Начинается, по выражению Ясперса, "осевое" время, которое так четко маркировано созвездием вспыхнувших великих имен - вполне подобно тому, как появлением плеяды гениев ознаменовано наступление Нового времени.
Действительно, мы можем видеть, как на границе возникновения каждой новой эпохи появляется череда крупных личностей, гениальных людей. Это люди, первыми развивающие новые возможности, открывающиеся в человеке. На первые поколения каждого "нового времени" - а этих "новых" было уже немало и ожидается еще достаточное количество, - на первые поколения ложится задача научиться работать с тем, что впервые появляется в душах, оформить, выработать смутные потенции, появившиеся в человеке, в отчетливые плоды. Эти "первые гении" определяют в значительной мере направления мыслей и чувств наступающей эпохи.
Прежде мы уже упоминали о чертах, характеризующих души людей Старого времени. Мы говорили о развивающейся в это время культуре рассудка, о том, как гений греческого народа создавал понятия, нового вида мыслительные конструкты, с которыми можно работать рационально, средствами логики, в отличие от более интуитивно воспринимаемых идей, с которыми люди имели дело прежде. Мы затрагивали тему особого изменения в душах людей, связанного с тем, что люди стали несколько более индивидуализированными, чем в предыдущие эпохи, и говорили о том, что во времена, предшествующие греческому времени, ко времени Древнего Египта, происходило такое же развитие чувств людей, подобное тому, как греческое время обучалось рациональному рассуждению.
Итак, при восхождении к следующей культурной эпохе происходят изменения в душах людей. Причем изменения эти не случайны, это не "мутации"; идет закономерное, направленное развитие, столь же закономерное и направленное, как, скажем, развитие ребенка. Не у всех детей зубы сменяются именно в семь лет, однако нельзя сказать, что изменения в теле и душе ребенка происходят случайно. Эти этапы развития человечества проявляются именно в явлениях душевной жизни, которые наше материалистическое время склонно недооценивать. Поскольку мы знаем, что люди Древней Греции ели, спали и любили, мы полагаем, что они были в точности такие же, как мы, только воспитаны иначе и образованы поменьше. Это не так; люди изменяются гораздо кардинальнее и быстрее, чем это склонны допустить наши современники, но эти изменения не осознаются. Сейчас представляется, что люди всегда имели такое же представление о собственности, о себе самом, о чести и достоинстве, о том, что можно мыслить и чувствовать, как и современные люди.
Сегодня осознаны внешние изменения, а внутренние не замечаются в силу очень плохого знакомства современной цивилизации с тем, что именно у человека является "внутренним". А они, эти внутренние изменения, происходят - в таких "незаметных" областях, как границы личности, представление о собственном Я, о характере течения времени, отношении к личной гигиене и многих других. Внешними маркерами изменения служат предпочитаемые стили в искусстве, вкусы и моды, отношение к авторству, формы титулования, признаваемые за "правильные" школы медицины и множество других признаков, для каждого из которых можно найти отдельные причинные объяснения, но которые сейчас полагаются попросту случайными и ни с чем не связанными. Меняется отношение к природе, к зелени и к воздуху, идут медлительные приливы веры в чудеса, столоверчение и космических пришельцев, сменяются предпочитаемые цвета и мелодии, которые одно время находит невыразимо приятными, а другое определяет как пустые и нагоняющие скуку, уходят в прошлое общеизвестные истины и очевидные мысли, величественно и непоправимо меняется язык, - и из всего этого сонмища больших и малых сдвигов души слагается эволюция человека.
Изменения крупного масштаба отражаются чувствительнейшим барометром - религиозной жизнью людей. Чтобы читать показания этого "барометра", надо учитывать, что религиозная традиция всегда стремится зафиксировать, заморозить определенную стадию религиозной жизни. В религиях мира нам даны попавшие в "вечную мерзлоту" слепки душевной жизни людей разных эпох. При выстраивании этих фиксированных традиций в ряд можно видеть движение, закономерное изменение душевной жизни человечества. Подобные попытки предпринимались религиоведами и философами не один раз; выявились и опасности, поджидающие познание на этом пути.
Эти стадии развития души, проявляющиеся в крупных исторических кризисах и делении истории на эпохи, есть ступени развития человека, его личности. По мере прохождения этих ступеней человеческая индивидуальность все в большей степени развивается, осознает себя, выделяется из групповой душевности - общественной, родовой, семейной. В связи с развитием той области души, которая характерна для греко-латинского мира, развивается и осознание индивидуальности, которое приводит к появлению классической частной собственности. То есть первая стадия индивидуализации души происходит на рассудочном уровне, что приводит, в частности, к закреплению в системе формального права институтов собственности, а также к возникновению нового уровня философского сознания, что отразилось в переходе от первых натурфилософов к платоновской и далее аристотелевской философии. Это лишь часть нововведений, которые принесла с собой в мир рассудочная душа, проявившаяся в классической Греции и окончательно развившаяся в Средневековье. Именно при изучении Средневековой - схоластической - философии, можно увидеть работу развитой рассудочной души.
При возникновении нового элемента души, рассудочного элемента, слабо развитые собственнические чувства и экономические отношения, характерные для всего догреческого мира, сменились новой системой хозяйствования. Появилось частное товарное производство, рынок и рабовладение. Для традиционных догреческих обществ можно говорить скорее о базаре, чем о рынке; о патриархальном и государственном "рабстве", а не о частнособственническом рабовладении греческого и особенно римского мира. Еще в греческом обществе мы находим отголоски прежних отношений, в которых рабы были прежде всего социальной категорией, а не чьей-то собственностью, подобно тому, как это было в Спарте. Классическое рабство, как и классическое товарное производство, рынок, частная собственность, система правовых норм (например, охраняющая положение "свободного"), государственный аппарат, контролируемый правовыми нормами, выборная администрация, подотчетная избирателям, - все эти явления впервые возникли в Греции. Рабство прежних обществ отличалось патриархальностью (раб как младший член семьи, что-то вроде взрослого ребенка), меньшей регулярностью (обращение в рабство военноплен ных с возможностью обмена или выкупа), имело отношение в первую очередь к государству, а не к частному лицу (которого в современном понимании этого слова еще не было) - храмовое рабство, рабы для проведения общественных работ. Даже в развитом рабовладельческом государстве - Риме - сохраняются пережитки этого древнего положения дел. Рабы в Риме были определены законодательно, их было относительно мало и они производили мало экономически важных продуктов. Из рабов комплектовались довольно редкие профессии - домашние слуги, рабочие монетных дворов, работники государственных красилен и ткацких фабрик (вместе с заключенными), конюхи, колесные мастера, ветеринары, рабочие римских водопроводов и хлебопекарен. Кое-где существовали наследственные рабы - сельскохозяйственные рабочие, их не покупали, поскольку они сами размножались, и не продавали, так как далеко не все виды сельскохозяйственных культур были пригодны для обработки с помощью рабского труда. Начиная с Валентиниана I наследственных сельскохозяйственных рабов нельзя было продавать без той земли, которую они возделывают. Фактически их положение не отличалось от положения арендаторов; они имели личное имущество, иногда оставляли завещания.
Тем самым рабовладельческое общество - это не одна из первых ступеней общественной эволюции, а напротив, определенная довольно развитая ступень общественного развития (или деградации, - в зависимости от принятой системы ценностей). Феодальное общество, под которым в данном случае разумеется не феодализм Франции, а тот феодализм, который тысячи лет воспроизводился в различных обществах Востока, является более ранней ступенью общественного развития, недаром общества Востока практически не знали рабства в том смысле, который имеет это понятие при изучении обществ Греции и Рима. За этим ранним феодальным периодом идет период ранних империй, и только при возникновении очага новой душевной жизни в Средиземноморье появляется рабовладельческое общество. Частное рабовладение является такой же необходимой предпосылкой современного общества, как сам институт частной собственности, возникновение рынка вместе с товарными отношениями и нового типа мышления. Все эти вещи являются следствиями одной и той же причины, только они имеют место в разных областях общественной жизни и по разному оцениваются в современном обществе. Когда у ребенка режутся зубы, у него часто возникает сильный зуд и повышается температура; эти болезненные процессы являются таким же закономерным следствием роста зубов, как и сами зубы, и хотя мы относимся к повышению температуры у ребенка отрицательно, а к прорезавшимся зубам - положительно, это есть следствия одной причины. Рабство является результатом развивающейся специализации и дифференциации общества; личное рабство - результат повысившегося уровня личного самосознания. Никакое развитие не происходит без регресса, достижения в одной сфере сопровождаются утратами в другой. Развитие человека в античности принесло в качестве следствия появление рабства; возникновение душевно-свободной личности - свободной от душевной объединенности с родом, государством, обществом - принесло также и появление внешнего рабства, внутреннее освобождение сопровождалось внешним порабощением.
Микенская Греция, как и прочие цивилизации Древнего мира, относятся к другому, нежели греко-латинский, цивилизационному типу, к другой эпохе, нежели классическая Греция и Рим. В этом смысле можно противопоставлять "Запад" - "Востоку", остальному миру, в котором изменения, нововведения, которые возникли в Европе, на "Западе", заимствовались достаточно внешним образом и далеко не сразу. Таких дихотомий, разделений исторического процесса на несколько рукавов, в историческом процессе набирается довольно много, поскольку каждый период истории, связанный с развитием определенных типов цивилизаций, культур, систем обществ, которые связаны с определенным устройством душевной жизни людей, - каждый такой период отличается от прочих и выводит историю на новую дорогу. Подобно тому, как в мире живой природы взаимодействуют существа, находящиеся на разных уровнях развития, так и в историческом мире сосуществуют общества, относящиеся к разным уровням общественной эволюции. Развитие этих культур, относящихся к прошлым эпохам, разумеется, происходит и сейчас - но развиваются они в соответствии со своими законами, своими древними особенностями. То, что было развито в них в предыдущие эпохи, во времена расцвета этих культур, сейчас выдыхается и засыпает, и все же следы этих древних эпох проявляются у них со значительной силой.
Приведенное выше деление истории на несколько этапов, выделение нескольких типов культур напоминает те классификации, которые возникают в работах определенной исторической школы, школы "кругов цивилизаций". Такие классификации цивилизаций строили Гегель, Данилевский, Тойнби, Шпенглер, Д. Андреев... Однако, в отличие от мысли Шпенглера или Гумилева, эти цивилизации вовсе не так изолированны, как говорят эти авторы. Цивилизации образуют ряды форм, одни погибают, другие наследуют достижения прошедших культур и продолжают развитие. Представление об изолированности цивилизаций создается благодаря тому, что новые цивилизации развивают иные душевные области, чем прежние, и потому дух одной культуры не является прямо сопоставимым с духом другой. Можно сказать и несколько иным образом: представление о независимом развитии цивилизаций есть лишь один из аспектов истинного положения дел. Дихотомическое ветвление - истинно, но это только часть истины. На деле наряду с расхождением цивилизаций идут и процессы их слияния, взаимодействия. Процесс вестернизации есть мощный феномен интеграции, унификации разнородных обществ. История России, стран ислама рисует перед нами в значительной степени не только картины расхождения цивилизаций, но и их сближения, взаимопроникновения.
В предыдущих главах мы рассматривали большое количество явлений, показывающих высокую преемственность. Эти явления проходят, видоизменяясь, от времен Древней Эллады до современности, от греко-латинской цивилизации до современной, германской. Мы видели, что на границе этих эпох самые характерные черты предыдущей эпохи часто прекращают существование, и весь стиль культуры меняется на обратный. Погибают такие определяющие лицо времени явления как, например, схоластика. Появляются и становятся определяющими для новой эпохи течения, которые ранее находились на периферии культурной жизни (наука). Поэтому преемственность культур определяется с большим трудом: если бы цивилизация Нового времени не была так очевидно и географически, и демографически связана со средневековой цивилизацией и мы имели бы разнесенные в пространстве культуры Средневековья и Нового времени, догадаться об их преемственной связи было бы не так просто. В случае Европы и ряда цивилизаций, берущего начало от Древней Греции, дело облегчается тем, что мы имеем дело не только с духовной преемственностью, но и с материальным наследованием "земель и людей". В этом случае ряд собственного времени системы легко гомологизируется с собственными временами других систем отсчета.
Средиземноморский ряд культур действительно обладает явной преемственностью:
Египет > Греция > Рим > Средние века > Новое время
В этом ряду мы видим одну культуру Древнего времени (Египет), три культуры Старого времени и одну - Нового времени. Но и здесь, в этом, казалось бы, ясном ряду, мы встречаемся со значительными трудностями, - даже в средиземноморском регионе, который изучен лучше других и последовательность культур которого стала классической. В Средние века в этом регионе от основной линии отделяется мусульманская цивилизация:
Ислам, с одной стороны, явственно относится к тому же культурному кругу, к той же группе Средиземноморских цивилизаций, с другой - явно не укладывается в линейную последовательность "прогрессивного развития" культур. Чтобы лучше понять, как следует понимать смысл появления ислама, каково его место в ряду культур, рассмотрим несколько более простой случай.
Рассматривая Новое время, мы можем убедиться в одной его особенности: латинство Средних веков живет до сих пор, и именно по этой причине Европа подразделяется на Южную и Северную; такого деления в Средних веках не существовало. Север Европы выделился с началом Нового времени, поскольку именно Центральная Европа (и Западная - Англия) первыми пошли по пути развития новых отделов души. Волна вестернизации, конечно, очень сильно сказалась на столь близком к этому региону соседе, как Южная Европа, и все же можно отчетливо видеть, что эта Южная Европа не стала совсем такой же, как Центральная и часть Западной Европы, как то, что можно назвать Севером. Именно по этой причине сейчас геополитически в мире выделяется Север - область промышленно развитых государств, куда входят Европа и Северная Америка. Соответственно, и в Европе есть свой Север. Итак, если мы обратим внимание на жизнь латинства в новой, германской Европе, мы сможем нарисовать генеалогию цивилизаций несколько иначе.
То есть латинская в своей основе цивилизация Средних веков не исчезла, в видоизмененном виде она живет и в наше время, преимущественно в тех областях Европы, где распространены романские языки. Это те области, которые в наибольшей степени подверглись влиянию волны вестернизации, которая зародилась в Центральной Европе, с которой началось Новое время. Конечно, эта древняя латинская цивилизация значительнейшим образом изменилась, она вся пронизана совершенно новыми импульсами, характерными для Нового времени, и однако в ней еще можно наблюдать черты, связывающие ее с ее прошлым, с греко-латинской цивилизацией, со Старым временем. Одним из крупнейших "островов" такого наследия Старого времени является католическая ветвь христианской религии. Свойственная латинской культуре абстрактная мыслительная жизнь, юридическая мысль, проникающая все другие культурные явления, сказывается как на характерной для этих народов религиозной жизни, так и на культуре слова, на всем, что относится к риторике. Если внимательно рассматривать политическую жизнь этих обществ сегодня, можно заметить в ней проявление тех же черт.
Каждая целостное историческое тело несет части, в которых повторяется в сокращенном виде нечто от истории всего этого исторического тела, сохраняется в том или ином виде наследие прошедших эпох, - разумеется, в сильно обновленном виде. Именно это мы наблюдаем в Европе в связи с ее подразделением на романскую и германскую. Латинская (романская) Европа действительно несет остатки Старого времени, причем разные части этой Европы сохраняют в живом, действующем виде импульсы, действовавшие в различные эпохи истории. Если обратиться к Франции, можно заметить, что она в какой-то мере сохраняет в измененном виде те импульсы, которые действовали в Древней Греции. Классические достижения французской культуры и литературы несут характерный для греческого гения оттенок рассудочного овладения миром, тяготеют к пластике рассудка, пластике умопостигаемых форм. И в той же мере французы как народ отличаются четко выраженной внутренней формой, отчетливо вылепленным характером. Иную стадию мы находим повторяющейся (в определенной степени) в Италии: тут мы встречаем живые импульсы более древней эпохи, эпохи Египта, что проявляется в еще до-рассудочных характеристиках итальянского национального гения, в его особой связи с теми чувствами, которые может испытывать человек.
Теперь вспомним, каковы же характерные черты ислама. Уже приходилось говорить, что первоначальный регион возникновения мусульманства - это регион первой в истории вестернизации, - регион распространения эллинизма. Тем самым ислам, как по глубокой сущности своей вестернизованная религия, возник как наследник эллинистического влияния, применившегося к особенностям народов определенного региона. Может быть, поклонники классической Греции наотрез откажутся узнавать в формах мусульманской религии измененные черты эллинистического влияния, и однако они есть. Ислам действительно несет в себе черты начала греко-латинской эпохи в южном средиземноморском регионе, так же, как Южная Европа несет черты латинской цивилизации (конца греко-римской эпохи) на северном побережье Средиземноморья.
Значит, в определенном смысле можно сказать, что Древняя Греция и Древний Рим не погибли бесследно, и не только по той причине, что просвещенное человечество восхищается статуями и дорогами, но и потому, что они живы сегодня. Точно так же, как люди могут отказываться узнавать в заматерелом щетинистом мужичище белокурое дитя с невинным взглядом, смотрящее со старинной фотографии, - так же они отказываются узнавать благородный Рим во вполне современной Южной Европе и изящную Грецию в мусульманском мире. Но тот Рим, та Греция умерли только в том смысле, в каком более не существует ребенок, развившийся во взрослого человека. Соображения, по которым ислам следует признать за отпрыска греческой цивилизации (не единственного, разумеется), довольно многочисленны - и, как большинство исторических соображений, не обладают математической степенью убедительности. Я укажу только на один пример. Мир ислама в мировой истории оставил много значительных следов, и один из них - передача Европе VIII, IX и следующих веков наследия греческой культуры. Это общеизвестный факт: плоды античной цивилизации приходили в Европу в VIII, IX, X веках именно из мусульманского мира, причем они приходили не как мертвые и давно забытые тексты, а как живое духовное наследие, старательно комментируемое и переживаемое. Эту ситуацию можно описать следующим образом. Был некий молодой человек, который написал замечательные произведения. Потом произошли некие события, страшно изменившие его жизнь, и этот человек пропал из нашего поля зрения, так что мы потеряли доступ к его замечательным творениям. А через много лет к нам является дряхлый старик и передает нам произведения того молодого человека. Причем он оказывается не просто хранителем рукописей - он их изучает и развивает, продумывает заново и распространяет. Этот старик является духовным наследником того исчезнувшего молодого человека - по меньшей мере, если не просто тем же самым человеком. Ислам передал Европе то, что ушло из Европы вместе с классической Грецией.
Трудно проследить детально генеалогию всех культур, тем более что чем древнее культуры, тем больше разошлись их потомки к нашему времени. Нам очень трудно узнать в современном мире ислама наследника греческой цивилизации, но насколько же труднее проследить те черты, которые связывают в преемственный ряд потомство еще более древних цивилизаций. Они настолько давно утратили первоначальное единство, что теперь воспринимаются как изолированные культуры даже знатоками истории. Приблизительно можно выстроить следующую цепь генеалогии культур:
Древний слой:
Дальневосточный регион (Китай, Япония), Африка южнее Сахары, Америка
Новый слой:
Эта чрезвычайно упрощенная схема не указывает конкретного места многих древних культур. Точно так же, как на переходе к новому времени мы видим отделяющиеся, выдифференцирующиеся культурные регионы, как в Средние века возникла не одна цивилизация, а две (ислам и западноевропейская), так и в прежние исторические эпохи шла дифференциация культур и обществ; можно сказать, что те цивилизации, которые мы узнаём как современную Индию, юго-восточную Азию, Переднюю Азию, - эти цивилизации выросли из египетского периода истории, это - дети египетско-аккадской цивилизации.
Чем далее вглубь истории, тем труднее нам правильно трактовать встречающиеся сходства культур, тем меньше мы понимаем внутреннее устройство изучаемых цивилизаций. Становится все труднее при трактовке рядов гомологий не совершать ошибок, связанных с привнесением современных объяснений. Так, люди перестали почитать гром и прочие небесные явления не потому, что выяснили, что это "просто" физика, глупая неорганическая природа, которую надо покорять, а не бояться, а потому, что в древнейшие по отношению к нам эпохи произошло изменение в душах людей, и они перестали воспринимать эти небесные явления как часть собственной душевной жизни или, точнее сказать, перестали ощущать свою душевную жизнь как часть мирового целого. Гром был гневом не по суеверию, а по непосредственному ощущению; опровергать это через "электричество" столь же нелепо, как задаваться вопросом, на каких, собственно, основаниях я думаю, что испытываю гнев, когда испытываю гнев.
Опять же, можно верить, что отражаемые религией факты строения и развития души согласованы; вовсе не походят они на случайные, разрозненные перестройки. Можно выделить предшествующую знакомым нам эпохам германской культуры (Новое время, в котором мы живем) и греко-латинской культуры древнюю эпоху египетской культуры. Это был период времени, а не именно история Древнего Египта, точно так же, как Африка и Китай, следы давно минувших исторических эпох, живут сейчас, в германское Новое время, так и в египетскую эпоху существовали другие, нежели Египет, культурные регионы. Но так же, как понять Новое время вне проблемы германства невозможно, поскольку германская (в том числе и англо-саксонская) культура, причем преимущественно европейская культура, доминирует в мире, так и в то время имело место доминирование культуры, которую мы лучше всего знаем по Древнему Египту. Эта египетская культура была связана в своем развитии с возникновением совсем иных душевных областей, чем следующая за ней греко-латинская эпоха. В средиземноморском регионе египетская культурная эпоха сменилась следующей (греко-латинской) почти за тысячу лет до Новой эры.
В свою очередь, египетской эпохе предшествовали совсем иные культурные эпохи, связанные, например, с развитием протошумерской, древнеиндийской цивилизаций. Весь этот ряд эпох, от древнеиндийской до современной германской, вместе составляет некое более крупное деление истории, включающее упомянутые эпохи как свои части. До этого периода существовала еще более древняя эпоха, которая в областях, перешедших в древнеиндийскую культуру, была заменена ею, а в иных регионах задержалась вплоть до нашего времени. В Америке, Африке, на Дальнем Востоке мы находим общества, которые в значительной степени наследуют той, древнейшей эпохе; эта культурная эпоха дожила до европейского завоевания. Тем самым, исследуя культуру Древнего Китая или историю индейских государств Америки в доколумбову эпоху, мы изучаем древнейшие стадии исторического развития, столь древние, что даже Египетская цивилизация кажется молодой по сравнению с ними. И дело здесь, разумеется, не в датировках - в этих обществах типологическая стадия развития культуры является древней, а не даты существования той или иной цивилизации.
Конечно, построения "древа культур" оказывается делом чрезвычайной трудности. Биологи, работающие с гораздо более простым (поскольку более целостным) материалом, до сих пор сталкиваются с очень тяжелыми проблемами. Построение дерева значительно менее целостных образований, какими являются культуры разных исторических эпох, еще труднее. Так, американская (индейская) цивилизация очень давно отделилась от других культурных регионов (хотя это и не означает отсутствия всяких связей). Она входит в один культурный круг вместе с цивилизациями Дальнего Востока и Африки. Это как раз те цивилизации, которые сегодня расширительно можно называть "Востоком". Цивилизации эти различны по множеству параметров, ведь они не ближе друг к другу, чем разные цивилизации нашего культурного круга, куда на равных правах входят Древняя Индия и современное общество "западного" типа.
Независимое развитие привело американскую цивилизацию на уровень египетской цивилизации. Множество сходных черт встречается в этих регионах: пирамиды и иероглифическая письменность, высокое развитие астрономии и календарных систем, удивительно развитая медицина; определенные общие художественные мотивы, в какой-то мере общий вкус. В круг цивилизаций с такими характерными чертами входят и определенные памятники Дальневосточного региона (пирамиды в Индонезии, иероглифика, японские статуэтки догу, имеющие аналогии только у древних культур Мезоамерики и т.д.). Можно назвать этот круг цивилизаций (доколумбова Америка есть не дальний, заокраинный Запад, как сейчас, а заокраинный Восток) Древним Востоком, или просто Востоком. Можно видеть общность этих цивилизаций даже в их существенных различиях. Америка лишена колеса, плуга, повозки, железа. Рассматривая азиатский Восток, мы встречаем все эти явления, но в культуры Востока они проникают извне и с некоторым трудом, как бы преодолевая какое-то сопротивление. Так, неолитический Китай примерно до I тысячелетия до н.э. (начала греко-латинского времени) не знал колеса (кроме гончарного круга), повозки, железа... Затем эти предметы появляются, но лишь в той области Китая, которую подозревают в контакте с какими-то индоевропейскими племенами (до сих пор не ясно, с какими и каким был этот контакт, ясно только, что очень слабым и опосредованным). Весь этот культурный регион - который был выше назван Востоком - может быть охарактеризован как регион культур замкнутого времени. Разнообразнейшие религии народов, лежащих между Египтом и Америкой, самыми разными способами рисуют перед нами концепцию временных циклов, повторяющихся одинаковых в существенных чертах циклов истории.
Из современных крупных культурных систем остается непонятным место России и США в приведенной схеме. Для расшифровки положения этих современных культур можно обратить внимание, что обе эти - пока страны, в лучшем случае - культуры, но никак не цивилизации - оба этих региона очень молоды по сравнению с прочими. Оба отличаются полиэтничностью очень высокой степени, так что с трудом можно говорить об общей культуре внутри каждого региона. В этом отношении можно вспомнить историю Китая: имеются свидетельства того, что в глубокой древности Китай был населен множеством народов и племен, и на протяжении тысячелетий эти народности вырабатывали общую культуру, пока не слились в значительной степени в одну общность - китайский народ. Можно ожидать, что такие сегодняшние геополитические блоки, как Северная Америка и "страны СНГ" со временем образуют новые цивилизации. При этом относительный возраст этих регионов - евразийского и американского, - указывает и на последовательность этих цивилизаций. Вслед за германской (северно- и центрально-европейской) цивилизацией современности наступит период русской цивилизации, а затем - американской. Хотелось бы заметить, что исторические процессы такой длительности бесполезно оценивать в терминах сегодняшнего богатства или могущества стран. В XVII-XVIII вв. Япония была грамотнее Европы и в ней был больший процент городского населения. В XV-XVI вв. Южная Европа была богаче центральной и северной. Чем была Греция во времена расцвета Египта? Чем была германская Европа во времена величия Рима? Эти показатели - степень урбанизации, уровень массовой культуры, богатство страны или ее военная сила - слишком мимолетны, чтобы на них строить далекие прогнозы.
Разумеется, нет "гарантии" появления русской цивилизации: не все дети доживают до зрелого возраста. Известны ведь и погибшие цивилизации (американские), и цивилизации, находящиеся в стадии сильнейшей деградации (австралийская, некоторые африканские реликты). Так что указание места в истории русской цивилизации (как бы она ни была названа в дальнейшем) говорит только о возможности. Есть ребенок, даже, пожалуй, почти юноша. Если все пойдет нормально, он вырастет и возмужает. Больше о нем "предсказать" трудно.
Если мы постараемся точнее датировать начало античной эпохи, датировать явившееся причиной ее начала развитие душевной жизни людей, то мы придем ко времени VIII в. до Р.Х. - ко времени основания первых греческих колоний, ко временам, предшествующим греко-персидским войнам. Именно в это время стало разлагаться полисное сознание, по типу своему принадлежащее к предыдущей эпохе развития души.
Увидеть изменение столь далеких времен мы можем, например. познакомившись с высказыванием Исократа (V-VI вв. до Р.Х.): "Мы называем эллинами тех, с кем нас объединяет культура, скорее чем просто людей одной с нами крови", - греком делает человека не кровь, а дух. Это противопоставление, высказанное в речи Исократа, является "новым" по сравнению с Древним, египетским миром. Ранее кровь и дух не различались, и такое противопоставление показалось бы бессмысленным. Кровь и дух были тождественны во времена, когда главным элементом индивидуальности человека был национальный характер. Но ко временам Платона и Исократа индивидуальность уже значительно развилась, она уже не исчерпывалась в существенных своих чертах национальным характером, и появилась концепция "соплеменники по духу", "духовные родичи", поскольку дух теперь уже мог отличаться от "крови".
Это душевное изменение, оказавшее огромное влияние на всю последующую историю, появилось, конечно, ранее, чем было высказано в упомянутых словах Исократом, оно возникло в восточном Средиземноморье примерно в VIII в. до Р.Х. Сначала эта концепция была привилегией греческого мира, а потом она была утверждена и всемирно провозглашена апостолом Павлом уже в совершенно новом, развернутом качестве; у Исократа дух объединяет племя, у Павла дух превосходит племенные рамки, приобретая всечеловеческое значение. Ко времени возникновения христианства кровные связи почти утеряли былую значимость, характер личности человека определялся теперь духом, а не плотью, не неразрывно связанным с этой плотью национальным характером, как в древние времена. Вслед за этим изменением души и начали происходить процессы, разлагающие полисный строй.
Действующей причиной здесь были торговые и дипломатические связи полиса с окружением, с колониями, так что самодостаточная замкнутая структура полиса стала разлагаться. Начался длительный процесс объединения полисов, развитие протогосударственных образований, что привело к возникновению ранних империй - македонской и римской. Однако подобные причины действовали совсем иным образом в предшествующие времена, когда строение души было еще иным. Не случайно вскоре после начала новой, античной эпохи происходит Пелопонесская война (V в. до Р.Х,) - первый в греческой истории (и едва ли не в европейской истории вообще) образец массовой гражданской войны. После Пелопонесской войны полисная организация общества перестала быть результатом общего согласия и общего, коллективного сознания, она существовала лишь по инерции. На первый план в истории выступили со всем новые импульсы душевной жизни - личный интерес и личная выгода. Для греческих мыслителей это послужило поводом к морализированию по поводу падения нравов, а последующие историки относятся как к чуду к возникновению в Элладе частной собственности и частного права, к возникновению личностного начала, перекраивающего историю.
Греки противопоставляли свое государственное устройство - свободное подчинение закону - варварскому, где население подчиняется капризам владыки. Уже это противопоставление показывает переход эллинов в новую историческую эпоху; ими уже утеряно понимание устройства общества, движимого общей душевностью. Ведь в этом отношении персы были варварами в той же степени, что и китайцы, и что может быть дальше от истины, нежели представление об устройстве китайского общества Древнего времени, как об отношениях капризного деспота и подневольного народа! В те времена совсем иные отношения связывали людей в общность, и представить эти отношения нам сегодня трудно, поскольку изначально предполагается, что это были люди такие, как мы сегодня, с теми же (пусть неосознанными) представлениями о правах и свободах, с тем же устройством мышления и с тем же чувством собственного одиночества в негостеприимном мире, у которого надо урвать кусок и нельзя надеяться не только на теплое, но даже на справедливое к себе отношение.
Пережитком древнего общественного устройства у самих эллинов являлись полисы, полисная социальность. Полисное сознание было типичным для греков до Пелопонесской войны. Полисность означала принадлежность к небольшому замкнутому коллективу, интересы которого естественным образом ставились много выше личных интересов. Честь грека была не индивидуальной, а полисной; объектом греческих чувств выступала жизнь полиса. Греческие авторы напоминают: пусть никто не воображает, что он сам по себе, каждый человек прежде всего принадлежит полису. Такая форма сознания указывает на предшествующую стадию развития души, когда индивидуальность еще очень слабо выступала из национальной души, коллективной общности. Но сам факт необходимости напоминаний такого рода, факт осознания зависимости человека от полиса говорит о начавшемся разложении коллективной душевности, о рождении нового человека для новой эпохи.
На прежней, полисной стадии сознания, и в еще более древние времена, в до-греческие времена, личность не противопоставлена коллективному душевному целому, человек не может помыслить себя вне коллективного целого. На следующем этапе происходит осознание зависимости от коллективного целого и, будучи осознанной, эта зависимость рвется. На старой, коллективной стадии душевности нет, например, сознания личной ответственности за поступки. Именно поэтому греческая концепция вины отличается от современной, поэтому сын может наследовать вину отца, и на него за эту вину может падать возмездие. Понятие греха и вины претерпело в европейском мире разительные перемены за последующие тысячелетия; относительно древнего греческого миропонимания следует сказать только то, что грех (вина) осознавался как внешняя сила, с которой можно бороться и которую можно претерпевать, сила, не затрагивающая достоинство человека. В дальнейшем понятие греха стало личным (с появлением христианства), и позорным, унизительным, - с развитием "внешнего христианства", под которым можно подразумевать в первую очередь католицизм, но далеко не только одно это течение. Совсем иными были и представления о гордости: грек считал позорным работать на другого человека, получая от него жалованье. Только труд по собственному побуждению не оскорбляет свободного человека.
Кризисом коллективного полисного сознания явилась Пелопонесская война, описанная Фукидидом. Индивидуалистическую мораль мы все чаще встречаем в ходе Пелопонесской войны и после нее. Несколько упрощенно можно представит себе дело таким образом, что сознание людей изменилось в ходе этой войны, в то же время сама эта война была следствием изменения сознания. Спарта в большей степени открывает нам архаические, коллективистские черты, Афины же демонстрируют расцвет нового типа души. Собственно, Пелопонесская война является битвой между старой и новой эпохами развития души в рамках греческой культуры. И как раз на этом примере видно, что мы не можем охарактеризовать эту новую стадию как "положительную", безусловно прогрессивную. Индивидуализм душевной жизни приносит с собой эгоизм, цинизм, рабство. У спартанцев личных рабов не было; как это типично для всех обществ Древней эпохи, рабы были преимущественно государственные. "Новая душа" принесла с собой рабство, которого не знал Древний мир, - и она же принесла свободу, которой раньше не ведали люди, поскольку свободным может быть лишь индивидуальный человек. Как в конфликте Спарты и Афин нет "белых" и "черных", так и развитие души не следует представлять как безусловный "прогресс". Обретение человеком нового душевного органа, души рассудочной, открывает возможность пользоваться этим органом - и для добра, и во зло. Новая эпоха несет с собой зло, которого не знал Древний мир, и несет возможности добра, Древнему миру недоступные.
До Пелопонесской войны и до афинской чумы полисное сознание надломлено, но еще едино, после войны выступает индивидуальный человек со своими волениями, желаниями, рассуждениями, со своей корыстью и собственными интересами, а жизнь полиса отступает на второй план. И тогда возникают зачатки новых душевных импульсов, которые живут и по сей день: представление о личной вине и личной ответственности за собственные поступки, о праве человека на свое время и тем самым о возможности его продать - и получать жалованье за свою работу, не будучи этим униженным.
Интересную аналогию к событиям Пелопонесской войны можно видеть в истории Китая. В VI-V в. до н.э. в Китае возникает две точки зрения на общество. Согласно первой, изложенной Конфуцием, основное внимание уделяется этике, по характеру своему патриархальной. Эта традиционалистская точка зрения идеализирует древние феодальные отношения. Другая точка зрения, изложенная, например, Мо Ди (479-400), является тоталитаристской, государственной. Эта этика призывает ко всеобщему уравнению в правах (и таким образом выступает против патриархальной этики Конфуция), жесткому порядку, доносительству на уклоняющихся, запрету на искусства как на непозволительную роскошь. Это "правовое" государство на восточный манер: закон есть то, что велит начальство, и перед этим законом все равны. Такая точка зрения достаточно часто возникает в культурах "восточного" круга; осуществленными идеи Мо Ди можно найти, например, в устройстве индейских протогосударств Ю. Америки, - по крайней мере, как их описал Инка Гарсиласо де ла Вега. Можно сказать, что конфуцианская модель общества соответствовала Спарте VI-V вв. до Р.Х., а легистская, тоталитарная - Спарте времен Пелопоннесской войны. В Китае не было только аналога Афин, так что обе предложенные модели - восточные, коллективистские.
В одно и то же время развились две этические системы, относящиеся к различным состояниям развития души. Эти системы созданы Конфуцием (551-479) и Сократом (469-399). Конфуций создал идеал благородного человека (цзюнь-цзи); ранее это слово обозначало сына правителя, Конфуций изменил это значение, и у него оно обозначает порядочного, добродетельного человека, живущего по принципам гуманности (жэнь), верности долгу, справедливости (и), умеющего соблюдать ритуал (ли). Этот идеал относится к эпохе коллективистской души. В этом образе нет и намека на уникальность человеческой личности; Конфуций говорил: "Люди по природе в общем-то одинаковы; образ жизни - вот что их различает" (Луньюй).
Гуманизм греков, этика Сократа значительно более индивидуалистичны. Сократ переопределил слово "душа", подобно тому, как Конфуций переопределил выражение "благородный человек". Душа стала выражением уникальности человека, его глубочайшей внутренней сущности; у души появился голос - "демон Сократа" - голос совести. Вместо неукоснительного следования ясным и понятным требованиям долга рождается сомнение во всем, изучение загадок, заключенных в мире и человеке. Человеческая индивидуальность отделяется от традиционных верований, традиционной этики, ставит их под сомнение и ищет разгадки не в велениях внешне понятого долга, а в глубинах своего существа.
И во взглядах Конфуция можно отыскать веяния новой, измененной человеческой души. Ведь эволюция происходит со всем человечеством, хоть и не в равной мере, так что различные культуры играют разную роль в этой эволюции. Греция выявила со всей отчетливостью тенденции развития нового душевного органа, создала культурные, экономические и политические реалии, соответствующие новой душе, но и в Греции сильно было наследие старой душевности (Спарта). Так и в Китае можно проследить, как исподволь проявляются импульсы новой душевности, не становясь, однако, доминантой развития. Ведь вся концепция Конфуция является реакцией на новые реалии развития Поднебесной, на падение роли ритуала и патриархальной этики, на имущественное расслоение и "падение нравов". В Китае наличие новых душевных импульсов можно обнаружить по реакции на них прежней душевности.
Появление софистов с величайшей ясностью обозначает гибель полисного сознания и появление нового, индивидуалистического (по сравнению с предыдущей эпохой) сознания. Скептицизм и релятивизм софистов, новаторство и прагматизм отличают свойства "новой души". Конечно, эта "новая душа", углубленная (и затемненная) индивидуализмом, проявляется далеко не только у софистов; проявлениями ее полна греческая мысль. Это видно из рассуждений Сократа, который впервые "вылепил" понятие "души" в современном значении этого слова. Понятие "души" ранее было иным, в древних мистериях это слово понималось иначе, и Сократ впервые придал этому понятию такие смысловые обертоны, что "душа" стала внутренней сущностью человека, тем, в силу чего человек зовется хорошим или дурным. Вся личность Сократа разрушает коллективный душевный мир полиса, вместо голоса "рода и крови" он открывает внутри человека голос индивидуальной души, совести. Новая душа проявилась в Платоне, который впервые вынес древнюю мистериальную мудрость на яркий свет всеобщего философского обсуждения, и тем более в Аристотеле, который нашел новую дорогу к древним знаниям, дорогу, открытую для человека, обладающего новым типом души, - путь эмпиризма и внешнего изучения природы. Эти общие характеристики философских школ находят выражение в мельчайших деталях их устройства. Например, достаточно вспомнить, что в низших "классах" школы Платона изучалась математика, развивающая способности человека прослеживать движение духовных сущностей, а в школе Аристотеля занимались определением растений, что развивает способность внимательно следовать тому, как движение форм открывается во внешней природе. Импульсами новой душевной жизни проникнута вся греческая культура классического периода: "Нет нужды делать различие между человеческим и божественным, ибо все в природе одинаково божественное или все одинаково человеческое, все имеет свои причины, которые могут быть обнаружены пытливым исследователем" (Гиппократовский сборник). Мы видим проявления этой нарастающей индивидуации повсюду - например, в начавшейся с V в. до Р.Х. специализации наук; первой из общего, коллективного знания выделилась медицина, затем - право.
Мы сейчас уже не понимаем, что в софистах вызывало такое осуждение со стороны традиционной греческой культуры. Не понимаем, потому что сами живем в цивилизации, основывающейся на софистической душевности. До появления софистов разум был даром богов, даром, призванным приносить пользу человеческому роду. И вот появляются люди, использующие этот божественный дар по своему усмотрению, готовые за плату вывернуть наизнанку любые рассуждения, на спор доказывающие что угодно. Разум стал для софистов игрушкой индивидуальной воли, индивидуального желания; от старых времен оставался еще авторитет знания; правдой было то, что можно доказать и обосновать. Мы уже забыли это чувство, привыкли, что доказательства перевирают, а свидетельства подделывают. Греки жили еще в ту эпоху, когда к свидетельствам разума относились серьезно. Можно вспомнить, с какими речами обращаются у Фукидида командиры времен Пелопонесской войны к своим воинам; дело не в том, что эти речи действительно произносились, а в том, что полагалось, что они могли быть произнесены. Если победа была разумно обоснована, она не могла не наступить, если только противник не приводил еще более веских аргументов. И вот этими серьезнейшими рациональными аргументами начали жонглировать. Огромные рациональные средства шли в ход для победы в веселом полупьяном споре. Традиционная культура воспринимала эту рациональность как гарант мира или войны, жизни или смерти, и несерьезное ее использование было для греков тем же, чем для нас сейчас были бы войны, кровопролитные и грязные, которые вели бы на спор, из чисто-игровых соображений. Такое обращение с рациональностью вызвало шок у греческой культуры, - и это было веянием времени. Разум перешел в личное пользование человека, он мог теперь обращаться с ним, как ему заблагорассудится. Софисты есть важнейший феномен жизни Эллады, отчетливо выявляющий смысл происходящего в эволюции душевной жизни человека: человеческая индивидуальность развилась настолько, что приняла власть над рассудком. Развитие души рассудочной стало главной задачей греко-латинской эпохи, и поэтому совершенно логичным оказалось то, что эпоха, на заре которой появились софисты, умерла вместе со смертью схоластики.
Японского чуда не существует, экономическое развитие Японии как раз закономерно и объяснимо. Существует афинское чудо; Афины проиграли в Пелопонесской войне, затем Греция была захвачена Македонией, Римом - и все же культура, ориентированная на новую душевную жизнь, охватила все Средиземноморье.
Следующая стадия кризиса полисного сознания проявилась с особенной силой уже в новой эре, во II-III вв. по Р.Х. Начиная с этого времени почти не встречается документов, где бы граждане завещали имущество родному городу, что раньше было обычным явлением. Финансовые ресурсы городов оскудели, ведь традиционно в античном обществе деньги для городских нужд частично предоставлялись исполняющими должностные обязанности городскими чиновниками из частных средств. В Древней Греции такие должности были почетны, граждане соревновались между собой за право занять их. Примерно с III в. декурионы и магистраты отказываются выплачивать суммы на городские нужды, и прежние добровольные пожертвования сменяются обязательными: появляются законы, согласно которым городские чиновники обязаны восполнять недоборы налогов из личных средств, обязаны сами заботиться о городском имуществе и т.д. Городской бюджет в то время слагался из земельной ренты, дарений и завещаний в пользу города, таможенной пошлины и взносов декурионов и магистратов. Ясно, что при отсутствии крупных торговых путей через город, которые позволяли бы получать существенные суммы с таможенных пошлин, городской совет покрывал из своего кармана все налоговые недоимки. Имперскими законами было запрещено применять к лицам средних классов телесные наказания, однако губернаторы провинций, чтобы собрать налоги, частенько пороли декурионов, невзирая на жалобы в вышестоящие инстанции. Потенциальные кандидаты отказывались занимать места, и имперские власти принуждали их становиться "отцами города", назначая чиновников в приказном порядке.
Дух местного патриотизма, еще достаточно сильный в I-II вв., затем выродился, и население думало только о том, как избежать традиционных обязанностей, уйти из положения граждан, разоряемых общественными нагрузками и телесно наказуемых за недостачу. Богатые аристократы брали на себя трудные и дорогие обязанности - организацию зрелищ и состязаний за свой счет - с условием, что они и их дети никогда не будут внесены в списки декурионов. Представители средних классов Римской империи (honestiones) рвались в Сенат, используя интриги и подкуп. Сенаторы несли многие тяжелые финансовые обязанности, и тем не менее число желающих стать сенаторами не уменьшалось. Причина в том, что сенаторы не могли быть зачислены в городские советы. "Именно поэтому опустели апартаменты советов. Существуют, возможно, и другие причины, но особую роль сыграла именно эта, в частности, порка и телесные наказания, которые не применялись даже к самым отъявленным преступникам-рабам. Во многих городах, Ваше величество, после таких наказаний некоторые выжившие декурионы говорят: "Прощай, дом, прощайте, земли! Пусть все это будет продано и за вырученные деньги давайте купим свободу!" (Libanius. Oration XXVIII, 21).
Таким образом, изменение души находит непосредственное, материальное выражение в кризисе полисного сознания. Должности, которых деды добивались как почетного завершения карьеры, теперь в результате интриг и доносов навязываются внукам. Отправление такой должности часто влечет за собой разорение. Граждане ищут причины, по которым они могут отказаться от должности, обжалуют свое назначение в суде. Управление городом становится тяжким ярмом. Некоторые покидают родной город, чтобы не быть избранными. Достаточно ясно, как вел дела такой чиновник, ожидающий изо дня в день только одного - решения суда, по которому он мог бы оставить разорительную должность.
Римская империя была империей городов, все жители империи были приписаны к какому-либо городу, и гражданство передавалось по наследству. Города были самоуправляемыми сообществами, через которые производился сбор налогов, набор в армию, управление. Результатом кризиса полисного сознания стал городской кризис VI-VII вв. По всей области римского мира древние культурные и торговые центры пришли в упадок и запустение, жители разъехались по селам. Кризис города стал общеимперским кризисом именно потому, что из всех древних империй такой характер имела только Римская империя, другие опирались на кочевое или сельское население. И вот империя городов терпит крах в результате изменений во внутренней жизни людей. "Если пересчитать количество городских советов нашей империи, то можно убедиться, что их численность очень мала; некоторые из них не обеспечены ни служащими, ни деньгами, в других штат состоит всего из нескольких служащих, но нет денег", - писал Юстиниан в 536 году.
Городская цивилизация рухнула, и это было одной из причин упадка образованности - наряду со вторжением варваров. Для Византии же, не испытавшей серьезных варварских нашествий в то время, этот кризис городского сознания являлся единственной причиной упадка образованности. Тем самым раннее Средневековье, темное время культуры, является плодом изменения душевного устройства человека в значительно большей мере, чем следствием внешних исторических событий (хотя, конечно, причины наступления Средневековья значительно сложнее, чем следствие только одного фактора). Рост индивидуального сознания привел к новому пониманию свободы, к новому пониманию места человека в мире - и к развитию рабства, падению культуры. Объяснять крупные исторические события изменением сознания людей, изменением их душевной жизни очень непривычно для историка. Однако предлагаемые для городского кризиса привычные объяснения (нашествие варваров и войны, экономический кризис в результате непроизводительности рабского труда и т.п.) при ближайшем рассмотрении оказываются несоответствующими действительности. В результате историк Византии А.П. Каждан так формулирует причину кризиса: "Падение городской цивилизации было связано... с угасанием античной системы социальный связей, основывающихся на общей принадлежности к сообществу граждан и родственных узах" (1997:16).
Этот кризис полисного сознания в связи с ростом индивидуализа ции имел и значительно более масштабные последствия, чем упадок городской жизни. Он привел также к падению Западной Римской империи. Нашествия варваров, явившиеся непосредственной причиной ее падения, встречали очень слабое сопротивление. Все авторы отмечают удивительную апатию, охватившую население империи, с варварами воевали только императорские армии, мирное население спасалось бегством или покорялось захватчикам, стараясь при этом уклониться от вербовки в армию. Инертность населения явилась следствием индивидуализации. В Западной Римской империи верхняя часть управленческого аппарата была сравнительно сильно организована, однако весь чиновничий аппарат опирался на традиционную поддержку общества, общественной жизни. Государство не обладало достаточно сильным развитием, чтобы проникнуть в общество достаточно глубоко, и потому массу важных для него функций люди должны были осуществлять на добровольных началах - речь идет о тех самых обязанностях городской верхушки, декурионов и магистратов, от которых они старались уклониться. Поэтому с ростом индивидуализации сознания и превращения полисной верхушки в аппарат управления, отделенный от общества, с дифференциацией единого полиса на управляющих и управляемых исчезло то естественное, органическое согласие, которым жил полис. Можно выразить этот факт и иначе: с расширением полисной по типу системы власти в границах огромной империи естественный механизм власти перестал работать, а нового, целиком огосударствленного механизма власти Западная империя выработать не смогла. В результате аппарат власти пытался выкачать из общества как можно больше средств, потребных ему для обороны и прочих имперских нужд; налоги росли. Плохая их организация приводила к упадку сельского населения. Плохая управляемость общества могла быть преодолена либо на пути нового синтеза власти с обществом, либо на пути усиления власти. Запад не нашел выхода - и погиб. Восточная римская империя вела себя иначе; там власть усилилась значительно больше, чем на Западе, государство обладало достаточной силой, чтобы подчинить себе общество и в большей степени, чем на Западе, не зависела от добровольной поддержки общественности и городских верхов. Поэтому общий кризис гражданской инициативы, который был следствием нарастающей индивидуализации и который привел к разрушению традиционных форм управления, принятых в данном регионе, не сказался на Византии с такой силой, как в Западной римской империи. Поэтому и упадок городов был сильнее на Западе и проявился там раньше, с IV-V вв., а на востоке - с V-VI вв. Византия в значительно меньшей степени зависела в своем существовании от инициативы граждан, и при выпадении поддерживающей власть инициативы справилась с трудностями лучше, чем Западная империя.
Именно поэтому Византия, осколок римского мира, на тысячу лет пережила своего западного брата. Сила Востока, вошедшая в Византию, позволила ей устоять там, где Запад не сумел выжить. Но эта же восточная сила привела Византию в тупик. Западная империя рухнула, и на ее месте расцвело Средневековье, стал развиваться Западный мир. А Византия, заимствовав силу Востока, сама не погибла, но осталась бесплодной и, просуществовав до конца греко-латинского периода, сошла с исторической арены - тому, чем Византия была обязана Востоку, не было места в Европе Нового времени. Тем самым причиной гибели Западной Римской империи послужило сочетание изменения души и последовавший кризис полисного сознания со специфическим (достаточно слабым) развитием властных, правовых структур. Инертность, апатия населения, многочисленные проявления эгоизма и исчезновение патриотизма были непосредственным следствием развития строения человеческих душ, которое происходило с ранней античности и далее, уже в имперскую эпоху. Поэтому действительно можно описать причину гибели империи так, как это сделал Тацит, - указав на упадок нравов.
В современной историографии существует мнение, что одним из важнейших сокровищ римской цивилизации, переданных средневековой Европе, наряду с римским правом и христианством, является устройство римского муниципия, городской общины, восходящей к греческому полису. Поэтому так много внимания уделяется вольным городам и их отвоеванным у феодалов свободам, торговым республикам вроде Ганзы, Венеции и Генуи. Однако картина много сложнее. Действительно, на Востоке мы не находим ничего подобного - на огромных просторах истории Китая торговые города не пользовались никакими преимуществами, горожане не были в правовом смысле выделены из сельского населения, так что вольный город может считаться специфической чертой европейского развития. Однако сравнительно недавно открывшиеся факты упадка городской жизни на заре средневековья указывают на отсутствие прямой преемственности римского муниципия и средневекового города. Другой факт, заставляю щий усомниться в важности вольных городов как причины европейского типа развития, - тупиковый характер развития городских общин. Можно собрать множество фактов, подтверждающих развитие денежных и корпоративных отношений в средневековом городе, множество аналогий средневековой городской жизни и периода раннего капитализма. Однако Новое время началось севернее, а областью максимального распространения городов-государств была южная Европа. При исследовании роли вольных городов в генезисе Нового времени в Германии также выясняется, что ничего особенно специфического с ними не связано. Скорее ситуацию можно описать таким образом, что новая, индивидуализированная европейская душевность, прошедшая через кризис полисного существования и падение римского муниципия, одной из своих сторон проявилась в жизни вольных городских общин. Развитие этой же стороны душевной жизни привело к формированию одного из значительнейших явлений мировой истории - Нового времени. Отсюда и многочисленные аналогии между "капитализмом" и "торговыми городами": это следствия одной внутренней причины, а не взаимоподчиненный ряд "причина - следствие".
В обществе, как и в природе, ничто не вечно, все существует, только постоянно обновляясь. Устоять на месте можно, только если бежать изо всех сил. Античность не могла бы существовать вечно; душевные импульсы, питавшие античную культуру, с течением времени изменялись. На смену античному человеку пришел новый человеческий тип, который уже не мог прежним образом взаимодействовать с античным типом культуры. Эта культурная традиция погибла, разложилась изнутри, что ярко показала история Юлиана. Упадок нравов, вызванный развитием индивидуализации (можно вместо этого термина использовать и другие обозначения, столь же хорошо описывающие данное изменение - рост свободы, или отторжение от групповой, общественной душевности, или рост бездуховности), требовал развития новой культуры, новых средств работы с новой душой. Так что нельзя сказать, что христианство, христианская культура убила античность, - античность разложилась сама, и с проблемами, с которыми не справилась античная культура, выпало сражаться христианству.
Границы эпох подчеркиваются изменениями в общей картине мира. Так, только в греко-латинскую эпоху перед нами во множестве выступают религии направленного времени, те религии, в которых время - не вечное колесо, вновь и вновь выносящее на поверхность комбинации все тех же факторов, в которых время - стрела, несущаяся в предсказанное будущее, где история направлена - к чему-то, что данная религия описывает как цель, и от чего-то, что описывается как "начало начал". До греко-латинского времени люди были устроены таким образом, что время им представлялось циклическим, замкнутым, а в греко-латинскую эпоху в соответствии с изменением души время "раскрылось".
Тем самым утверждается, что в древние времена развития Средиземноморского региона в душах людей произошло определенное изменение, внешним симптомом которого явилось изменение отношения ко времени. Вместо религий вечного возвращения, религий "колеса времен" стали развиваться - в том числе и независимо друг от друга - религии направленного времени.
Здесь можно возразить, что ислам и христианство наследуют эту черту у иудаизма. Это возражение указывает на генеалогическую преемственность религий, такое возражение могло бы утверждать, что сходство средиземноморских религий по этому признаку является "просто случайным ", что сходство определяется наследованием некоторой черты от общего предка - иудаизма - и не может свидетельствовать о каких-то массовых перестройках душевной жизни. Ответить на это возражение можно было бы, указав, что сама масштабность таких явлений и сложность строения религиозных систем противоречит "случайности" наличия в них какой-то черты. Религии не являются скопищем сбившихся предрассудков, это очень сложные системы, элементы которых глубоко взаимосвязаны, и потому, если мы встречаем резко выраженную черту религиозной жизни, следует полагать, что она существен ным образом связана как с самыми глубокими пластами духовной жизни, культурной жизни данного региона, так и глубинными слоями душевной жизни исповедующих данную религию людей.
Кроме этого, логического ответа на вышеприведенное возражение, возможет и ответ фактический. Имеется пример религии совсем иной, не всемирной, далекой от этого ближневосточного куста высочайших религиозных прозрений. Я имею в виду религию древних германцев. Племена германцев появились на исторической арене в греко-латинс кое время и при всех разительнейших отличиях древнегерманской религии от религий ближневосточных, при всем несомненном сходстве с другими религиозными воззрениями индоевропейцев (ариев, персов и т.д.), яркой чертой этой религии является распрямленность, направленность времени, представление о "конце времен". Это не заимствование и не подражание, это отражение в мифах, в религиозных воззрениях изменений человеческой души, происходящих у определенных народов, вырывающихся из предыдущего этапа, который мы обозначили как Восток. Культуры этого предыдущего этапа вовсе не вымерли, они процветают (достаточно вспомнить Китай и Японию), - и соседствуют с культурами "новой формации".
Каждое изменение такого рода происходит не со всем человечеством поголовно, а в определенном обширном культурном регионе, который оказывается для истории этой эпохи важнейшим. Такой "центральный" культурный регион распространяет свое влияние по всей доступной ему ойкумене; так греко-латинский мир уступил миру германскому. Некоторые народы, действительно, вовлекаются в историю "активного центра" путем заимствований или захвата, но это не значит, что "точка роста" истории единственна. Так и в приведенном выше примере культуры, признающие прямое, направленное время (южно-средиземноморское созвездие великих религий и северная религия германских племен), развиваются долгое время независимо. Это независимое развитие является прямым свидетельством того, что общность отношения ко времени у этих религий определяется некоторым общим для них фактором, связанным с определенной исторической эпохой собственного времени и с определенным регионом.
Сходство черт, наблюдаемых в религиозной жизни людей, явственно указывает на строение душ людей в определенную эпоху. Эти черты религиозного мировоззрения - не менее объективный показатель развития душевной жизни, чем последовательность залегания слоев земной коры - показатель развития, эволюции Земли. Можно провести очень простую мысль: Индия является родиной религий, теоретически и практически отрицающих мир; это положение (достаточно грубо и приблизительно сформулированное) нашло отражение как расхожая истина религиоведения. Если рассматривать только индийскую цивилизацию, это кажется причудой, случайностью - почему такой характер имеют религии именно в Индии? почему именно отрицание мира берется здесь за основу? Но вот мы замечаем определенный характер нашей современной цивилизации, который уже в достаточной мере выявился за прошедшие пятьсот с лишним лет: наша цивилизация отличается материалистическим настроем, она утверждает существование мира и радикально отрицает существование сверх-мира, утверждаемого индийскими религиозными системами. В таком случае у нас выстраивается цепь преемственных отношений по поводу мира, и источник смены позиции по этому поводу лежит в устройстве человека.
Сейчас нам кажется естественным, что сомневаться в существова нии этого, материального мира может только больной человек, и наоборот, признавать существование какого-либо еще мира может только человек чрезмерно фантазирующий и доверчивый. Если мы признаем, что люди индийской цивилизации тысячи лет назад не были все поголовно больными, нам придется признать, что строение их душ было иным и мир им открывался иначе; наличие того, что мы намеренно неуклюже назвали здесь сверх-миром, было для них очевидным фактом, сомневаться в котором не приходится, а вот реальность этого, нашего, материального мира вызывала большие сомнения, и чтобы индус уверовал в этот мир, он должен был быть уж очень прост и доверчив. Эпохи, прошедшие между той древней индийской цивилизацией и нашей, являются ступенями развития души человека. Постепенно одни душевные способности у людей исчезали, а другие появлялись, - в этом, собственно, и состоит развитие. Ведь взрослый человек утрачивает множество способностей, которыми он обладал, когда был ребенком. Вспомним, младенцы очень редко болеют, а дети в самом раннем возрасте удивительно легко выучивают языки. Если брать эти способности изолированно, любой ребенок может быть назван сверхчеловеком и гением; на самом деле это "просто" ребенок. Мы не завидуем ребенку в том, что он легко постигает языки, мы не пытаемся забыть этот факт, - он нам ничем не угрожает, он относится к ребенку. Столь же спокойно следует принять и тот факт, что мир, который мы считаем несуществующим или крайне сомнительным, был доступен для наиболее выдающихся людей греко-латинской эпохи (Плотин - или даже Брунетто Латини, мир которого отобразил Данте), этот мир полубессознательно воспринимался в египетскую эпоху, а еще раньше, в самом начале нашей цивилизационной ветви, этот мир был явен и очевиден - что совершенно не значит, что он был осознан и воспринимался так, как мы в ХХ веке считаем необходимым воспринимать реальность.
Тем самым мы можем отметить еще одну черту душевной жизни людей Запада, черту, которая появилась в глубокой древности, задолго до начала Нового времени и связана с предыдущей "границей эпох", - представление о направленном течении времени, от имевшего место начала к некоторой предсказанной цели.
Для современного человека столь привычно считать, что время упорядочено и линейно, что один миг следует за другим, что прошлого и будущего не существует, а есть только настоящее, - что он отказывает нормальному человеку в праве придерживаться иных взглядов на время. Раз в Средние века жили обычные люди, значит, они так же, как мы, воспринимали время. По этой причине аргумент относительно изменений представлений о времени, наблюдаемый в некоторой последовательности форм религиозной жизни, кажется не имеющим силы - ведь время действительно линейно и направленно, скажет современный человек.
Однако имеется много свидетельств, что время в Средние века воспринималось иначе, для людей того периода оно было иным. Будущее присутствовало в настоящем (например, человек нес следы ран, которые будут получены им в будущей битве, - как об этом рассказывается в исландских сагах), прошлое могло измениться, оказаться не бывшим (возвращение умерших в примерах из средневековых проповедей). Одно и то же событие могло происходить разновременно, в двух разных моментах будущего. Средневековые христиане верили, что Страшный суд ждет их сразу после смерти, когда душа получит воздаяние за грехи. В то же время они полагали, что, согласно Писанию, Страшный суд будет в конце времен, по окончании истории человечества, после второго пришествия. Это один и тот же Страшный суд, но происходит он в разные моменты времени; учитывая, что душ множество и умирают они на протяжении всей истории, Страшный суд всегда одномоментен, это не неопределенная длительность, а временное явление, и он же вечен, является постоянной составляющей времени (этот пример подробно рассмотрен А.Я. Гуревичем, 1984).
В Средние века существовало множество временных шкал. Время определяли по кругу времен года, связанному с кругом сельскохозяй ственных работ. Отсчет времени производился по важным событиям жизни ("через год после того грибного лета"; "в тот год, когда маленького сына Эльзы унес волк" и т.д.), по христианским праздникам ("на прошлую Пасху"), по годам правления королей... У современного человека также может существовать несколько временных шкал, но он уверен, что они всегда могут быть согласованы и даже должны быть согласованы; современный человек уверен, что есть правильная шкала абсолютного времени, время календарное, определяемое часами, а остальные шкалы - вспомогательные, с их помощью в быту иногда производится неточное указание времени ("вчера вечером" есть неточная замена "20.35 такого-то числа и года"). То есть любое, даже неточное указание времени есть ссылка на единую ось времени, общую для всех. Иное решение представляется абсурдом. Тем не менее в сознании людей Средневековья шкалы эти были более независимы и соотнесение их было делом нетривиальным, а главное - не обязательным. Марк Блок (1986:148) показал, что около 1000 г. не было паники по поводу надвигающегося конца света, поскольку время этого конца приходилось по разным системам отсчета на совсем разные сроки. Годы считали по годам царствования разных королей и по годам понтификата, отсчет различался от места к месту, дело путал пятнадцатилетний налоговый цикл, по которому многие отмеряли время. Большинство вело счет по церковным праздникам, которые были подвижными, не привязанными к календарю, и вычислялись лишь с большим трудом. Поскольку церковь запретила праздновать 1 января как языческий праздник, начало года было в разных системах связано с разными датами. Все вместе составляло значительную неразбериху, так что даже желающий испугаться поуспокоился, ибо наступление тысячного года приходилось, даже если ориентироваться по самым распространенным календарям, на семь разных дат, разнесенных между собой почти на год. В результате всеобщей паники не было, было тревожное ожидание грозной даты, нараставшее и стихавшее от места к месту. Представле ние о единой оси времени, на которой точно указан срок каждого события, в таких условиях складывалось с большим трудом.
Я попытаюсь пояснить эту психологическую особенность примерами из жизни современных людей, причем такими, которые для нас более понятны, но к времени не относятся. Однажды мне пришлось быть свидетелем того, как некий английский ученый просматривал чужую заявку на грант. Он бегло листал страницы обоснования темы, структурный план работы... Вскользь проглядев бюджет, он выразил удовлетворение, что сумма подсчитана правильно. Оказывается, кинув взгляд на столбцы четырехзначных цифр, он тут же их сложил, проверил. Этот ученый не был заинтересован в данном гранте, не стремился его проверять - он его именно просматривал; точно так же, как он проглядывал текст, он, увидев цифры, которые требовалось сложить, произвел требуемые арифметические операции - автоматически, как нечто само собой разумеющееся. Я также знаю множество людей, которые, встретив колонку четырехзначных слагаемых, пропустят ее при беглом чтении. И все же этот англичанин вовсе не исключение; такое отношение к цифре сейчас встречается все чаще среди людей западной культуры. Конечно, и те, кто не считает любые числа автоматически, уверены, что результат сложения определенных цифр может быть только один, но важно подчеркнуть, что сейчас имеется два разных отношения к числам; для одних считать так же естественно, как читать, а для других это особая операция, выполняемая с большим или меньшим затруднением только по мере необходимости.
Другой мой знакомый - географ. Если в разговоре случайно упоминается какое-либо место, он машинально указывает направление на него и часто говорит примерное расстояние, ошибаясь в крайнем случае, для очень удаленных точек, всего на 100-150 км. Понятно, что далеко не каждый человек современной культуры относится к пространству таким образом, далеко не каждый способен, не задумываясь, точно указать направление, в котором лежит Занзибар от Праги и прикинуть расстояние между ними. Значит, одни люди точно уверены, что расстояния между точками вполне однозначны и измеримы, но продумывать эти расстояния они избегают либо вовсе не способны, а другие люди живут в мире пространств и расстояний, они для них - конкретные данности повседневной жизни. Для упомянутых людей (вроде того англичанина и этого географа) мир цифр или мир пространственных отношений четко упорядочен, без ориентации в нем они не мыслят себе жизни. Для многих других людей эти миры не являются бытовыми, привычными. Люди знают маршруты своих обыденных передвижений и общую "схему мира", но не считают нормальной задачей непрерывно соотносить точки по направлению и расстоянию. Это - особые задачи, считают люди, их должны решать профессионалы или те, кому уж очень необходимо их решение.
В современности существуют отголоски, которые позволяют почувствовать некоторый намек на то, как средневековый человек жил во времени. Знакомую мне учительницу старших классов, женщину еще не старую, ученики выпускного класса спрашивали, как ей жилось при царе; другой выпускной класс просил припомнить революцию. Речь идет не о детях с дефектным развитием. Эти молодые люди, если их припереть к стенке на экзамене и заставить думать, подталкивая в нужном направлении наводящими вопросами, сообразили бы, что их вопросы неуместны, поскольку знали возраст своей учительни цы. Но это надо специально стараться, а так, попросту, - если человек родился до войны, значит, и царя помнит, и в революции участвовал. Точно так же человека средневекового надо было бы понукать и заставлять, чтобы он соотнес события, которые мы соотносим автоматически, как упомянутый мной англичанин автоматически считает. "Наше понятие времени, очевидно, мало подходит к тому его восприятию, какое было присуще людям средневековья. И дело не в "бессилии" их ума или "неспособности" логически организовать временные ряды, а в глубокой специфике их мировосприятия" (Гуревич, 1989:141).
Поразмыслив, средневековый человек согласился бы, может быть, что рождение его сына, воцарение нового правителя и определенное событие сельскохозяйственного календаря можно объединить в единую шкалу событий. Но это для него было очень специальной задачей, решать которую в обычной жизни совершенно незачем. Напомню, о точности измерений времени говорить не приходилось. Богатые люди пользовались громоздкими водяными часами, кое-кто - песочными. Марк Блок (1986:137) рассказывает, что король Альфред, желая упорядочить свою жизнь, приказал возить за собой свечи одинаковой длины, которые зажигали одну от другой. Этот способ измерения времени указывает на исключительную заботу короля о точности. Обычно время определяли по солнцу. Во множестве грамот и свидетельств X и XI вв. нет указаний на дату, если же таковая имеется, то в большинстве случаев перепутана. Я хочу подчеркнуть этими примерами, что люди не осознавали непременной линейной соположенности событий во времени. Они вели себя так, будто время - широкое, в нем могут рядом лежать несколько шкал, не мешая друг другу. "...Современность в глазах верующих обладала необычайной емкостью, - по сути дела, она вмещала всю историю и все будущее. Различные пласты времени, накладываясь один на другой, сплавлялись в специфический континуум, и человек мог стать свидетелем и рождения Христа, и Его крестной муки, и конца света" (Гуревич, 1989:141). Они не думали о согласовании шкал точно так же, как многие наши современники не складывают любые попавшиеся им столбики чисел или, находясь в Урюпинске, не прикидывают расстояния до Нью-Йорка. Современные люди по разному относятся к числам и пространству, они относятся по этому признаку к разным культурам в рамках общей современной культуры. А люди средневековой Европы в подавляющем большинстве своем относились к одной культуре, не ведающей часа.
Точность измерений в то время была не в чести. И дело не только в том, что самые правдивые источники полны ошибок и преувеличений. Гораздо больше об отношении к числу говорят дошедшие счета и расписки. Они полны поразительных, самых грубых ошибок. Поскольку здесь дело касалось бытовых и важных для людей подсчетов, можно полагать, что эта культура действительно сильно отличалась от нашей в отношении внимания к числу. Ни продавец, ни покупатель не могли посчитать в точности, что они друг другу должны; эта сторона мира не привлекала внимания.
В современную нам эпоху можно ощутить, как усиливается в культуре внимание к числу. Возможно, наступит такое время, когда нормальным станет такое отношение к числам, как у описанного выше англичанина. Это сравнительно небольшое изменение душевной жизни, но все же и оно заметно, и легко поверить, что культура, которая будет включать такое состояние как нормальное, будет отличаться от современной еще многими чертами, а не только отношением к числу.
Душа, которая так относится к счету, не может отличаться от "не-считающей" души только этой чертой, в результате стиль культуры изменится довольно значительным образом. Точно так же на границе Нового времени изменился весь стиль культуры, и одним из проявлений этого изменения было новое отношение ко времени. Время тесное, узкое, линейное проникло в сознание людей, время стало точным, синхронным, общеобязательным. Вспомним, в конце Средних веков во всей Европе было всего несколько часов. Большинство населения и не представляло себе, что время можно считать, мерить; для них операция измерения времени была чем-то вроде зеленого свистка. Как контрастирует с этим современная культура, прикованная взглядом к своему запястью.
И здесь надо обратить внимание на особенность современной культуры в отношении чисел, которая не укладывается только в понятие "точность". Вернемся к примеру ожидания страшного суда необразованным христианским обществом накануне 1000 г. Люди жили по разным календарям, ошибались в счете, верили на слово необоснован ным заявлениям и тревожились. Однако очень похожей была ситуация ожидания 2000 г. в точном и умеющем считать современном обществе. Разногласий относительно даты наступления года не было, календарь можно считать общим. Однако проявилась другая черта: лживость и схематичность современной культуры, изумительным образом сочетающаяся с любовью к счету. Все средства массовой информации объявили 2000 г. началом нового тысячелетия, хотя элементарных рассуждений достаточно, чтобы понять, что третье тысячелетие начинается в 2001 г., хотя 2000 г. выглядит круглой датой. Понять это очень легко, но поскольку упор делается не на сознательное восприятие, а на сенсацию, подавляющее число людей, выступавших по средствам массовой информации, предпочитало говорить о 2000 г. как о начале тысячелетия. Полагаю, что это не было с их точки зрения ложью - подумаешь, небольшая неточность, а речь будет звучать гораздо красивее и впечатление от нее будет более сильным. Люди, любящие точный счет, обращаются с числами как со схемами, свободно заменяя понятия "круглая дата" и "начало тысячелетия". Реальный смысл календарной даты не значит ничего, а вот схематическое значение даты как средства произвести впечатление значит очень много.
Время ранее было более конкретным, в меньшей степени абстрагированным от явлений природы и событий жизни людей. Только Новая история знает абстрактное время, пустое время, наполненное событиями, которые можно из него вычесть. В Средние века о "категории времени" не думали, время и было длящимися событиями, а что особенного в том, что разные события по разному длятся? Говоря использованными выше терминами, наше время хронометрично, а Средневековье - хронологично. Эта деталь средневекового течения времени давно замечена исследователями германской литературы: "Научный анализ, т.е. в данном случае составление хронологической таблицы событий, ...не только не помогает нам понять психологию анализируемого произведения, но, наоборот, затемняет ее. В сущности, накладывать хронологическую сетку на события в "саге об исландцах" - это все равно, что, иллюстрируя такую сагу, изображать ее героя сидящим в капроновой куртке на молнии за рулем гоночной машины" (Стеблин-Каменский, 1984:110).
Современное время "вытянуто в строчку", а время средневековое имеет объем, оно многошкально и многоразмерно; характерной четой этого ушедшего времени была его слитность, нераздельность - в противоположность нашему времени, наполненному, как битым стеклом, границами, противоречиями, разрывами. Чтобы убедиться в этом, можно даже не философствовать на тему невозвратно убегающих мгновений, а вспомнить о структуре времени в современных литературных произведениях. Время в них клубится, делает петли, скачки, в него встроены многоэтажные воспоминания и многовариантные надежды, будущее просчитывают, прошлое восстанавливают, - сложнейшей геометрией времени полны произведения Пруста, Джойса, Кафки... И все эти головокружительные виражи временной линии находятся в "литературном времени", ведь автор придумал все эти будущие в прошедшем, и потому появляется стилистика остранения, якобы выводящая за рамки того, рассказанного литературного времени в прямую речь автора к читателю, что есть литературное время второго порядка... Эта сложная временная форма современной литературы не случайна, оно отражает топологию реального времени; современный автор чувствует, что линейное время сплелось в клубок и отражает именно этот его аспект. В средневековой литературе подобного явления нет; есть лишь аналогии, внешние уподобления. Как саги не есть реалистичес кий роман, а есть правдивое изложение событий, не литературная форма, а почти отчет, так и редкие "изгибы времени" в средневековой литературе вне прием, а реальное указание на последовательность событий. Современное время вытянуто в линию нашим восприятием; в линию оно не помещается, потому и возникают извивы и петли; старое восприятие времени было объемнее, шире, а потому текло более плавно. В средневековой литературе почти нет описаний параллельно во времени происходящих процессов; в широком потоке времени все умещается рядом; современность полна представлений о параллельных и почти не связанных временах. Старое время течет широким потоком в одну сторону, и нет участков, из этого времени выпавших. Современные литературные произведения описывают характерную черту современного времени: монтаж; рассказ возвращается назад или забегает вперед, время монтируется из кусков; делается это, чтобы уследить за причинами событий, за сплетениями разных временных цепочек, до той поры независимых друг от друга. Монтаж временных картин в современной литературе произвольно отражает реальность: линейность современного восприятия времени, наличие относительно изолированных его участков, сложным образом взаимодействую щих друг с другом. Современное время подобно киноленте; умелый монтажер разрезает ее на куски и собирает в определенном порядке - в наиболее убедительном порядке, в правдоподобном порядке. Это возможно, поскольку время мыслится независимым от его наполнения. В Средние века отсутствовала рефлексия по поводу времени, оно не отделялось от происходящего, а потому не мыслилось ни линейным, ни равномерным, ни непрерывным. Время тогда не измерялось, а длилось - и потому "субъективного времени" как бы не существова ло; почти не встречается обычных современных выражений, что кто-либо "не поспевает за временем" или "время длится долго", нет описаний спешки и скуки. Времени тогда было достаточно, в меру - как раз столько, чтобы все события успели произойти. Такое отношение ко времени есть прямое следствие восприятия времени как последова тельности событий, равной себе; время было хронологично. Современное время меряется на единицы иной шкалы, это абстрактное время, не всегда соотносимое с изменением субъекта, - и оттого его может не хватать или быть слишком много.
Наличие статических описаний, временных срезов в современной литературе также есть продукт рефлексии времени, отделения человека от происходящих событий, в конечном счете - автономизация человека, его возросшей самостоятельности. Время, монтируемое из синхронных срезов (концепция Бергсона) - это концепция Нового времени, и она верна, если говорить о строении души современного человека. Но так было не всегда; когда человек был не так автономен, не в такой степени сознавал себя отдельностью, время было продолжающимся; соответственно, в средневековой литературе нет описания статичных картин, временных срезов. Представление о синхронии в значительной степени абстрактно; человек анатомирует время, реконструируя, что должно быть "видно" в данном срезе. Отсюда и понятие диахронии как соположенность синхронных моментов есть понятие вторичное; синхрония и диахрония появляются только в Новое время.
Помимо изменения представления о времени, происходящего на протяжении Новой истории, происходит еще более значимый процесс. Восприятие времени существенным образом изменилось даже за тот небольшой отрезок истории, за которым мы можем уследить, - за немногие века, отделяющие нас от Старого времени. Представить себе, как изменилось восприятие времени, - а значит, и само историческое время, - со времен Древнего мира или в еще более древние эпохи, мы можем уже только с очень большим трудом. Однако восприятие времени есть лишь функция от самовосприятия человека, время, можно сказать, есть функция личности. Поэтому еще более значимыми для описания культуры являются процессы, связанные с отражением в ней личности человека, его имени.
Коренным фактором поддержания разнообразия культуры является то, что это область индивидуального творчества. Люди все-таки разные, и плоды их творческой работы очень многообразны. Современный мир ознаменован появлением нового фактора: духовная жизнь все в большей степени становится коллективной, не-индивидуальной. Можно сказать, заостряя факты сегодняшние и в значительной степени предсказывая факты завтрашнего дня, что мышление перестает быть личным делом, делом личности, и становится делом социума: мыслят не люди, а коллективы. Для обоснования этого факта пришлось бы написать особую работу, но желающие могут наблюдать, как прежде всего в Америке, а за ней и в других регионах мыслительная жизнь все в большей степени перестает быть индивидуальной. Инженерный, конструктиви стский подход все с большей силой развивается в науке. Развитие его ведет прежде всего к антиинтеллектуализму. Наука стала областью деятельности не интеллектуальной, а инженерной по своему существу. Этот новый, возникающий у нас на глазах интеллектуальный стиль можно назвать "запретом на мышление".
Например, не так давно в журнале "Природа" была опубликована статья редактора журнала "Nature". В этой статье поясняются для русских авторов требования к статьям, предъявляемые в научных и научно-популярных журналах западного мира. Общий смысл статьи состоит в том, что не надо затрагивать место обсуждаемой далее проблемы в системе научного знания, давать историю вопроса. Не надо в обсуждении указывать, что полученные результаты дают для решения проблемы. Надо только одно: четко изложить экспериментальные данные, сравнить их с результатами, полученными другими авторами по сходной методике, и на этом успокоиться. Появляется все большее число научных подходов, осмысляемых "от метода", а не от смысла: по сути дела непонятно, какие объекты данный метод выделяет и что означают его результаты, но провозглашается, что такое понимание и не является необходимым, важна только сопоставимость результатов. Не часто осознается, что в качестве антиинтеллектуальных подходов сейчас выступают ядерная физика и физика элементарных частиц. Действительно, трудно признать, что, по сути дела, чуть не вся физика ХХ века. является антиинтеллек туальным, только методически оправданным конструктом. Можно долго приводить и другие симптомы, характеризующие "запрет на мышление": коллективность работы, невнимание к публикациям, которые появились более трех лет назад и т.д. Достаточно известно, что в англо-американской науке не принято читать ничего, кроме работ, опубликованных на английском. Этот языковой барьер сопровождается наивной уверенностью, что вся наука делается в Америке. Существует даже такой термин: "континентальная наука", т.е. наука европейская, и отношение к ней примерно как к азиатской науке.
При этом не следует полагать, что "глупые" американцы создали некий антиинтеллектуальный стиль, а "умные", скажем, французы или русские ему не подвержены. Англо-американская культура в современном мире является новой всемирной культурой, такой же основой всемирной культуры, какой латинская культура являлась для Средневековья. Поэтому если где-то в России массовое сознание еще не привилось до конца и иногда мыслят не коллективы, а все еще по старинке индивиды, то это только в силу отсталости. Всемирная культура навязывает свой стиль интеллектуальной жизни всему миру.
Можно дать один симптоматичный пример роста "коллективного мышления". В послевоенные годы особенно развилось новое для науки явления - коллективное авторство. История возникновения коллективного авторства подробно описана в работах историков науки, началось это явление с работ Ферми, приглашенного в Америку для конструирования ядерного реактора, и с тех пор развивается все дальше. Когда группа Ферми, еще до войны, работала в Италии, недостаток финансирования не позволял всем членам группы заниматься собственно научной работой. Некоторые физики должны был тратить свое рабочее время на поиски оборудования, мебели для лаборатории, на оформление документов, стояние в очередях и проч. Несправедливо было бы при указании авторов, то есть тех, кто создал статью, обойти этих людей, без которых работа не была бы выполнена. Это ведь были не профессионалы-снабженцы, а именно физики, и в группе Ферми были специальные "дежурства" - после определенного срока "доставала" сам начинал творческую работу в области ядерной физики, а бывший "творец" отправлялся на рынок искать жесть и краску. В результате каждую статью подписывало по 15-20 человек. Переехав в Америку, Ферми (замечательный организатор науки) привил этот стиль работы, сделал его модным, хотя осмысленность ситуации коллектив ного авторства (оправданного в условиях недостаточного финансиро вания науки в Италии) уже исчезла.
Ранее такая ситуация была немыслима; имеется научная статья, в ней изложена некая мысль: кто ее высказал? кто за нее отвечает? Коллектив, никакой индивидуальный разум за этим не стоит. "Беда, однако, заключается в том, что с развитием науки, и, в частности, таких ее областей, как кибернетика, наука все в большей мере становится зависимой от коллективных, а не индивидуальных усилий. Некоторые энтузиасты утверждают даже, что в науке индивидуальное авторство отживает свой век... Вместе с тем характерно, что и в гуманитарных науках господствующими становятся направления, располагающие к сведению исследования к элементарным процедурам, не требующим индивидуальной инициативы и допускающим массовое применение" (Стеблин-Каменский, 1984:143).
Мы являемся свидетелями процесса изменения категории "авторство". Возможно ли, чтобы столь понятный и очевидный феномен изменился? Как может не быть автора у текста? Чтобы понять это, следует обратиться к Средним векам и еще более ранним временам. То, что в Средние века не было такого явления, которое мы называем "авторством", - хорошо установленный факт. Это понятие появилось в Новое время, а то, из чего оно произошло, чему оно аналогично в Средние века, можно назвать "неосознанным авторством". На материале исландских саг этот феномен был подробно описан М.И. Стеблин-Каменским (1984:49): "В наше время границы между записыванием, списыванием, редактированием, компилированием и сочинением, как правило, совершенно четки. Неосознанность авторской активности подразумевает менее четкое осознание границ человеческой личности". Именно в отношении осознания границ собственной личности средневековый человек наиболее кардинально отличался от современного. Когда современный человек пересказывает близкому знакомому какой-нибудь интересный случай, стремясь при этом быть правдивым и говорить только то, что было на самом деле, он в гораздо большей степени является автором этой невыдуманной истории, больше вносит в нее своего, больше "сочиняет", чем скальд, рассказывающий новую сагу.
Современное авторство текста еще не выработалось во времена Средневековья; это "элементарное" и "простое", с современной точки зрения, понятие, развивалось тысячи лет. Та же ситуация наблюдается и в отношении "элементарного" представления о правдивости текстов. Исландцы не могли себе представить, чтобы рассказываемое в сагах было ложным. Ни те, кто сочинял саги, ни те, кто их слушал, не вносили в повествуемое ни слова лжи. Это была древняя стадия состояния литературы, из которой только впоследствии могло вычлениться сложное деление современной литературы - документальной, то есть по определению правдивой, но наполненной сознательной ложью, и выдуманной или художественной, по типу являющейся вымыслом, но вымыслом правдивым с точки зрения правды характеров и положений. Все эти сложные взаимоотношения жанров были чужды средневековой литературе, она знала только один вид историй - правдивые рассказы. Но можно вспомнить, что в отличие от исландской литературы уже в I в. до Р.Х. Асклепиад Мирлейский различал правдивые, возможные и воображаемые рассказы. Снова мы видим ту же ситуацию: наблюдаемое в германском мире в Средние века типологически подобно очень древним стадиям развития греко-латинского мира, и затем в конце Средних веков и в Новое время вновь возникает то, что возникло сначала в античности, но теперь оно возникает быстро и уверенно, достигая в своем развитии значительно более зрелых стадий, чем при первом появлении.
В те времена не было столь четких, как сейчас, представлений о том, что мысли являются личными, что они принадлежат данному человеку, и уж точно совсем не было в те времена представления об интеллектуальной собственности. Отсутствие форм, в которые облекается сейчас авторство (личная мыслительная жизнь, интеллектуаль ная собственность, ценность новизны, право приоритета и т.д.) является следствием иной "психологии" людей средневековья, иного, чем у современных людей, устройства их души. Характерно, что и в других литературах датировка этого явления совпадает с началом Нового времени: так, в турецкой литературе XVI в. впервые появляются инвективы, адресованные "литературным ворам" и развивается представление об авторстве в отношении текста (в 1545 г. в тезкире, принадлежащем Лятифи Кастамонулу).
При чтении памятников той эпохи видно, что люди не имели такого кристаллизованного, плотного Я, как наши современники; границы их личности были гораздо более размытыми и слабее ими осознавались. Разумеется, я имею в виду не то, что они не знали, где кончается их рука. В качестве примера можно указать на подчеркивае мую Стеблин-Каменским роль личных имен. Собственное имя тогда в гораздо большей степени, чем теперь, было частью личности, имя было воплощенным. Упомянуть имя - это был не литературный прием, а прямое указание на человека. Если какой-то человек присутствовал при каком-то событии, важно было упомянуть этот факт. Отсюда такое обилие "ненужных" имен в сагах - ненужных с точки зрения нашего сегодняшнего литературного вкуса, который воспринимает саги как определенный жанр художественной прозы. Сегодня имена стали ярлыками, условными значками, которыми удобно обозначать человека, так что имя по желанию можно поменять.
Ранее в личность в гораздо более значительной, нежели теперь, степени входили предки человека, отсюда и интерес Средневековья к генеалогии: личность была укоренена в прошлом значительно глубже, чем теперь. Обращая внимание на современные генеалогические изыскания, когда люди ищут у себя дворянских предков (или просто интересуются "историей рода"), мы еще не можем представить себе душевной жизни средневекового человека; для него это было не (или по крайней мере совсем не только) хвастовство или "социальный рейтинг", а прямое познание себя, своей личности. Стеблин-Каменский пишет (1984:113): "Психология "саг об исландцах" ни в чем так не отличается от психологии современного человека, как в восприятии прошлого и будущего по отношению к настоящему". Вспоминая о своих предках, средневековый человек значительной степени вспоминал себя, это были воспоминания о нем самом, о части его личности. Для современного человека, отрезанного от прошлого, это совершенно не так. Кроме имени и предков, в личность человека в непредставимой теперь степени входила земля, собственная земля данного человека, земля его рода и родичей. С другой стороны, в современную личность человека включены некоторые новые по сравнению со средневековьем моменты; звание, должность, награды, знаки отличия, выданные государством или общественными организациями, в большей степени являются частью личности человека современности, чем подобные вещи в прошлом.
Аналогии такому положению дел могут быть найдены в тех древних обществах, где были очень сильно развиты государственные структуры. Например, в Древнем Риме в письмах, приветствиях и поздравлениях принято было строго придерживаться титулов, так что титул и чин становились как бы частью имени. Вообще надо заметить, что такого рода явления не развиваются "прямо", чтобы мы могли обнаружить непрерывную линию прогресса того или иного душевного образования. Обычно некое явление возникает и развивается до некоторой ступени в определенную эпоху, а затем в той или иной степени развитие тормозится, отходит на задний план. Затем в следующую эпоху развитие начинается как бы заново, в новых условиях и народах, но идет быстрее и доходит до более развитых форм, чем это было в предыдущую эпоху.
Такое смещение границ личности у человека современного относительно средневековых людей может показаться неправдоподобным или по крайней мере недоказуемым. О изменениях души людей в бесписьменные эпохи мы действительно можем только догадываться, но Средневековье оставило достаточное количество памятников, рисующих духовный и душевный мир людей того времени. И если мы не находим там привычным нам аспектов личности, это указывает на изменения, произошедшие в ней на протяжении столетий. "Человек раскрывается в "сагах об исландцах" не в прямых характеристиках, а по отношению к другим людям. Дело в том, что в сагах изображаются по существу не отдельные люди, а определенный вид отношений между людьми, а именно нарушение мира, распря, ее поводы, протекания и последствия... внутренний мир отдельного человека сам по себе никогда не изображается в сагах. Отдельный человек никогда не бывает в сагах наедине с самим собой, не произносит монологов, не анализирует своих переживаний, не рассказывает о них... На самом деле обилие фактов, сообщаемых в "сагах об исландцах" об отдельном человеке, участвующем в распре, - это результат того, что отсутствовал интерес к отдельной личности самой по себе. Человеческая личность была меньше выделена в представлении людей" (Стеблин-Каменский, 1984:56).
Описанное отношение к авторству не является специфичным для средневековой исландской литературы. Мы находим то же явление и в странах средневекового Запада, и в Византии. "Не люблю ничего своего", - писал Иоанн Дамаскин. Для тех времен была характерна ориентация не на творчество, а на авторитет; как наше время при каждом удобном случае спешит заявить: "Это новое! Новое!", так в те времена любому явлению, любой мысли пытались придать весомость ссылкой на авторитет, традицию, священный текст. Эта позиция не-авторства является характерной чертой всей греко-латинской культуры, вплоть до окончания Средних веков.
Отмеченный выше феномен неавторства, характерный для древнегерманской литературы, является уже следующей ступенью развития, которому предшествовали более ранние этапы развития авторства. Хотя мы знаем множество ярких античных авторских имен, но современно го представления об авторстве тогда не существовало. В античности был свой "священный текст" - поэмы Гомера. Эти поэмы занимали в образовании и культуре Древней Греции место, вполне сравнимое с местом Библии в культуре христианского средневековья. С Гомера образование начиналось в раннем школьном возрасте, Гомером оно и заканчивалось, и вершиной, до которой поднимался мыслитель, было толкование и комментирование Гомера. Эта черта греческой образованности сохранилась и в Византии вплоть до ее падения.
Конечно, своих мыслей Гомеру не приписывали, этой черты античность не имела. Но способ обозначения авторства в античности был отличным от современного. Сейчас автор ставит свое имя на обложке книги, чтобы все знали, кому принадлежит текст, чтобы можно было подтвердить приоритет идей, высказанных в книге. "Авторство" античности иное; никакой подписи на книге автор не делал. Мы знаем об авторстве античных сочинений из косвенных ссылок. В письмах и книгах античные писатели, ссылаясь на некую мысль, для удобства ссылки указывали автора, личность которого, учитывая соседский характер эллинской цивилизации, не была тайной. То есть авторство не было формализованным институтом с набором правил - от места указания автора до точного определения правил приоритета. Авторство античности по своему характеру есть авторство косвенное, отсылочное; не сам автор указывает свое имя на книге, а другие, цитируя книгу, упоминают его имя.
Вот из такого положения вещей постепенно родилось современное (и характерное для Нового времени) явление авторства. Его появление - хороший маркер происходящих изменений в душах людей, когда становится важным не то (или не только то), что говорится, а - кем говорится и кто это сказал первый. Но изменения человеческой души не закончились, и превращения категории авторства по-прежнему маркируют происходящие в глубинах души процессы.
Итак, в цивилизациях Греции и Рима мы можем найти более развитые представления об авторстве, чем у древних германцев, хотя и не столь оформленные, как в современную эпоху. А в еще более древние времена, предшествующие расцвету греческой цивилизации, взгляд на авторство был подобен наблюдающемуся у исландцев в Средние века. То есть некое явление развивается до определенной степени в греко-латинскую эпоху, затем угасает, отходит на второй план, возвращается почти в первобытное состояние, а затем в новую эпоху начинается бурное и ускоренное развитие этого феномена - как в Новое время представление об авторстве очень быстро переросло те формы, которые были достигнуты в этом отношении в Греции и Риме.
Именно по той причине, что столь важный для понимания границ индивидуации человека феномен, как авторство, тесно связан с представлением о цитировании, изучение этого частного вопроса может пролить свет на глубинные вопросы становления современной душевности. Например, можно вспомнить, что современное содержание понятия "цитата" выработано в работах схоластов. Хотя в самой схоластике "точная цитата" еще не совсем развилась, работа схоластов объективно способствовала развитию понятия "цитата" и понятию авторства текста. Средневековье еще не знало авторства в современном его понимании, не знало оно и современной цитаты, но если мы обратимся к истории этих понятий на всем протяжении греко-латинского времени, то увидим, как медленно, с определенными (и вполне закономерными) перерывами, возникает представление о духовной собственности, о духовной личности человека, об индивидуальном творчестве, результат которого не может быть подделан в своих основах и должен быть защищен от подделки в своем внешнем выражении. Мыслительная работа схоластов способствовала развитию души в этом направлении, сама, в свою очередь, являясь результатом определенного изменения человеческой душевности и вызванная к жизни ростом индивидуальности людей. Авторство рождается из цитаты, причем рождение это происходит достаточно медленно, и даже на исходе античности современное состояние феномена авторства достигнуто не было.
Итак, до Нового времени такого феномена, как авторство, не существовало - авторства в современном его понимании, осознанного авторства. Это понятие родилось в Новое время, с ростом индивидуа лизма после Ренессанса. Теперь же идет другой процесс, осознанное авторство начинает разлагаться, и появляется коллективное авторство, то самое, которое мы описывали выше на примере Ферми. Еще в начале ХХ века научные работы в большинстве своем были подписаны одной фамилией; Ферми стал зачинателем иного движения, с его легкой руки в моду вошли статьи и монографии, подписанные множеством имен (появилось даже изумительное понятие "коллективная монография"), то есть возникло осознанное неавторство. Однако нельзя сказать, что ситуация коллективного авторства однозначно показывает нам, каким образом будет развиваться понятие авторства далее. Современная культура предоставляет возможность выбора.
Для понимания выбора, перед которым находится культура Нового времени в отношении феномена авторства, очень поучительно сравнить описанную ситуацию коллективного авторства, созданную Ферми, с известным высказыванием Гете Эккерману. Гете заявил, что он не является автором своих произведений, авторами их является бесчислен ное множество людей, опыт и чувства которых он пережил. Здесь также имеется осознанное неавторство, но принципиально иного характера.
Чтобы разобраться в различиях того и другого неавторства, подробнее разберем характерные черты, связанные с описанным вышеосознанным неавторством. В работах школы Ферми - выступающего здесь не в качестве физика, а в качестве организатора науки - исчезает индивидуальная мысль. Французский философ Башляр высказал концепцию "нового рационализма". Кратко суть ее можно передать таким образом: раньше рациональным называлось то, что может быть понято мыслью человека, теперь же рациональным ("ново-рациональ ным") следует называть то, что может быть сделано коллективом людей, даже если ни один человек не понимает, что это такое. Понимание авторства "по Ферми" соответствует "новому рационализму" Башляра, так что "отвечать за коллективную мысль" некому - но по сути нет и самой мысли, есть лишь "интеллектуальная структура". Ни один человек, ни один индивидуальный разум не способен понять эту интеллектуальную структуру, однако она является высокоинтеллектуаль ным духовным образованием и она плодотворно работает, выполняя некоторые функции.
Сходный процесс происходит при вызревании современных форм научного творчества. Объединение коллектива авторов проводится чрезвычайно внешним, формальным образом. Собственно, образуется машина мышления, социальный механизм, объединяющим интеллекту альную работу людей таким образом, что на выходе имеется интеллектуальный продукт, не имеющий отношения к личному мышлению и по сути дела к мышлению вообще, так что его можно называть "псевдоинтеллектуальным". Современная наука стала машиной по выработке истины. Истина из цели познания превратилась в фактор функционирования и развития общества, в ставку в социополитическом развитии. Захлестывающая науку американская научная мысль по своей природе, в основных, наиболее характерных своих чертах страдает именно такой псевдоинтеллектуальностью. Коллективное авторство в научной работе является симптомом именно этого, развивающегося со сравнительно недавних времен и потому нового для культуры псевдоинтеллектуального процесса.
Возникает мысль без понимания - абсолютно новое образование, возможное только в новейшую эпоху, ведь раньше считалось очевидным, что если имеется мысль, то могут найтись люди, которые ее поймут. Коллективная мысль резко отличается от "массового сознания", она является не упрощенным, а усложненным продуктом интеллекта. Коллективную мысль порождают не "массы", а организован ные коллективы, можно сказать - социальные машины. Тем самым искусственный интеллект, в принципе, создан человечеством, только вовсе не в той области, где этого ожидали; он развился (развивается) не из железа и не в компьютере, а из людей и в обществе. Однако это именно тот продукт - искусственный интеллект - который разрабатывался; он относится по ведомству кибернетики - "науки об управлении в природе и обществе" - и возникает при создании высокоорганизованных социальных механизмов, способных порождать интеллектуальные продукты неиндивидуального характера. Это уже не человеческий интеллект, и он может быть сконструирован - потому он отвечает определению искусственного интеллекта.
Пояснить этот феномен в краткой форме достаточно трудно. Следует понять: многие продукты коллективного творчества современной науки являются результатом высокого интеллекта, но не индивидуальной и не вполне человеческой природы. Существуют социальные интеллектуальные машины, они работают как в области науки, так и в хозяйственной жизни современности. В определенном отношении их мыслительные продукты даже не являются мыслями - примерно в том же смысле, в каком существует шахматная мысль, когда играют игроки-люди, а когда человека-шахматиста побеждает компьютер, мыслей - ни шахматных, ни иных - у победителя нет. Кроме социальных машин, существуют и другие примеры "нового" (и в этом смысле не такого по своей природе, как старое) мышления. Поскольку компьютерная программа является интеллектуальной разработкой людей-программистов, человек-шахматист побежден таким образом, что мысль другого человека (или группы людей) превращается в рамках конкретной шахматной партии в не-мысль, в компьютерный алгоритм, и все же остается результатом интеллектуального творчества, интеллектуальной ("псевдо-интеллектуальной") структурой. Программа есть отложенный во времени по своему действию след интеллектуальной деятельности человека. Компьютерная программа является не-интеллектом, но плодом деятельности интеллекта, причем поскольку результат этой деятельности разнесен во времени с самим мыслитель ным процессом, то не-интеллектуальная составляющая автономизи руется. В дополнение надо сказать, что программирование все в большей мере становится высоко организованным в социальном смысле производством; таким образом обе компоненты "искусственного интеллекта" сливаются, создавая возможность производства - реального производства - неиндивидуального интеллекта и его плодов - псевдомыслей.
То, что делают компьютерные программы, иногда напоминает интеллектуальные операции людей, но кардинально отличается от них. Подобные интеллектуальным действиям операции машин являются отставленными во времени следствиями интеллектуальных действий людей-программистов. Возможность разделения непосредственного интеллектуального усилия и его результата и создает ощущение независимого мышления. Точно так же интеллектоподобные проявления социальной жизни не являются по сути интеллектуальными, это лишь отделенные от своих творцов и отставленные во времени следствия работы социальных программистов. При этом не следует полагать, что программисты эти - те самые буки, которые стоят за кулисами истории и дергают за веревочки. Есть и такие, но в основном это вполне обычные люди, не слишком понимающие, что они делают. Вряд ли найдется программист, до конца понимающий работу сложного программного продукта - тем более, что почти любой такой продукт является результатом усилий множества программистов.
В случае Гете осознанное неавторство выглядит совершенно иначе: работа Гете состоит в воспитании своей душевной жизни таким образом, чтобы адекватно воспринять жизненный опыт множества людей и создать на основе этого множества - целостность, а также адекватно выразить этот новый опыт. Здесь личность, в противовес к псевдоинтеллектуализму, достигает такой силы, что отдельный человек работает на уровне целой национальной культуры. Как в прежние времена из национальной, народной культуры вырастали продукты творчества, являющиеся по сути результатом усилий множества людей (что не препятствует представлению об особом вкладе одной крупной индивидуальности: Гомер), так теперь, в Новое время, появляются титаны, вливающие в индивидуальное по природе, вполне новоевропей ское по духу творчество результаты душевной работы, сравнимые по масштабам с плодами национальных культур. Имена таких "людей-народов" легко вспомнить: Сервантес, Шекспир, Гете, Рафаэль, Моцарт, Леонардо.
В одном случае (Ферми) личностный эгоизм проявляется в самом формальном факте указания данной фамилии перед публикацией (кажется несправедливым обойти того, кто фактически не участвовал в непосредственном творчестве, но много помогал в научном труде, понятом в социальном смысле), но мышление (насколько оно здесь присутствует) не является больше индивидуальным мышлением. На другом пути развития (Гете) именно личностный эгоизм погашается, приносится в жертву возможности воспринять опыт множества людей, но синтез этого опыта происходит принципиально на личном уровне, хотя и намного более высоком, чем уровень личностей Ферми и его соавторов. Коллективная мысль, отраженная в коллективном авторстве - только начальная стадия развития этого явления; уже сегодня можно иногда наблюдать его более зрелые формы: если у Ферми индивидуальные мысли, бесспорно, существовали, то сегодня все больше появляется работ, за которыми никакая индивидуальная мысль не стоит вовсе.
Та же тенденция к внеличному мышлению, которая была прослежена выше на примерах коллективной высокоорганизованной работы в промышленности, финансовой сфере и в области научных исследова ний, сейчас проявляется в новых формах организации работы - от устройства институтов до грантовой системы. Гранты плохи не только органически им присущим блатом и отчуждением исследовательской работы (ее ведет грантополучатель) от установления целей исследова ния (это определяет грантодатель), так что исследование в целом опять-таки не является индивидуальным: коллектив грантополучателей выполняет цель, намеченную грантодателем, часто тоже коллективом, и работа в целом не имеет индивидуального замысла. Важно еще, что цель гранта определяется финансирующей организацией, что ставит культурную жизнь под контроль государственных и финансовых структур. Получение денег по гранту - условие возобновления научной жизни; регулирует эту сторону воспроизводства науки совет экспертов, он же оценивает результат работы. Так что неприятность для воспроизводства культуры не в том, что трудно добиться гранта, а в том, что это финансовое пожертвование организовано не таким образом, каким это могло бы быть полезно культуре как самостоятельной сфере общественной жизни.
Духовная жизнь человечества, становясь в меньшей степени индивидуальной, теряет устойчиво воспроизводящееся разнообразие; новые, еще не осознанные варианты развития культуры будущего возникают из-за развития "псевдоинтеллектуальной" деятельности, появления интеллектуальных структур, не имеющих отношения к мышлению. Действительно, по сути это создания искусственного интеллекта, которого ждали от машины и полагали, что он будет "из железа", в то время как истинный искусственный интеллект возникает из людских интеллектов, объединенных в "мыслящие социальные структуры". Поскольку социальные объединения людей по определению являются областью духовной культуры, можно высказаться таким образом: искусственный интеллект почти построен, но не из железа, а из духа. Люди научились создавать машины из духа.
Как уже говорилось, явления культуры принципиально отличаются от феноменов правовой и экономической жизни своей локальностью. Если рассматривать всемирную культуру в ее развитии, неизбежно приходится обратиться к ее религиозному аспекту, выделять культурные ареалы преобладающих конфессий и выводить особенности развития данных ареалов из мировых религий. Именно поэтому все макроисторики (Данилевский, Шпенглер, Тойнби, Андреев, Гумилев) в значительной мере ориентировали свой разбор высших категорий культуры на крупные феномены религиозной жизни. Соответственно, подмеченные исторические закономерности, имеющие отношение к сфере культуры, оказываются ограниченными ареалом той или иной мировой религии. Многочислен ные понятия, разработанные для понимания макроистории как истории культуры (городское/сельское, кочевое/оседлое, островное/материковое /океаническое, жесткое/дисперсное, центральное/периферическое, провинциальное, свое/инородное, чужое и т.д.) оказываются частными, применимыми с успехом только в определенном регионе и не подходящие для анализа всемирной культуры во все времена.
Такое положение дел вызывает недоумение у историков, ориентированных на идеал физического знания: как же так, законы не обладают универсальным характером? Однако это вполне закономерно, универсальные законы наблюдаются только в мире неорганического. Уже в области биологии на смену закону приходит тип: любые закономерности, подмечаемые в устройстве и поведении органических существ, имеют вполне определенный и ограниченный объем и применимы только к организмам одного таксона того или иного ранга. Более обширные и объемные закономерности действуют в рамках таксонов более высоких рангов. Точно так же и в историческом знании бесплодно искать универсальных и всеприменимых законов, законы в действии своем будут ограничены обществами определенного устройства, определенным типом общественных целых.
Для современной культуры, культуры Нового времени особенно значимой становится иная, чем перечисленные выше, пара понятий. Подойти к ней можно, если обратить внимание, что сейчас в самых разных сферах (культурной, государственной, экономической) все более развивается подход, который условно можно назвать "инженерным". Любые общественные явления рассматриваются не как данность, не как необходимость развития общественной жизни, - и не как организм, жизнь которого необходимо поддерживать, а как сконструиро ванные для определенной цели машины, которые выполняют (или не выполняют) свои функции, и потому можно сконструировать новые машины, которые будут делать то, что сейчас полагается нужным. Сознательно происходит не только развитие государственной, законодательной сферы, но и сферы экономической. Я не касаюсь дилеммы рынок/план: в рамках данной темы ясно, что реальный рынок устроен никак не менее осознанно, специально, инженерно, чем плановое хозяйство.
Люди, стоящие у власти, к любому феномену общественной жизни склонны относиться как к конструкту. Наиболее ярким примером в этой области, пожалуй, будет тот факт, что в советское время осознанно вырабатывали новые черты национального характера (была такая установка: развить новую черту национального характера - любовь и уважение к хлебу). Впрочем, эта попытка не была первой: императрица Екатерина, очень озабоченная воспитанием народа, пыталась создать "новую породу людей" и по поводу свойств этой новой породы не сошлась во мнениях с Новиковым. Новиков, как водится, сел. В СССР конструировалась "новая вненациональная общность людей - советский народ". Как показывает позднейшее словоупотребление ("совок"), эта задача была в определенных пределах выполнена. Столь же сознательно строилась и другая вненациональная общность - "американский народ".
Научный процесс стал в значительной степени напоминать производственную деятельность. Недаром в качестве симптома возникла теория научного знания, развиваемая Г. Щедровицким. В этой теории утверждается, что наука есть деятельность по производству истины. Существует определенным образом (по законам теории систем) организованная "машина мышления", "вычислительный процесс", и то, что в результате этого процесса получается как готовый продукт, и следует называть истиной. Истина не существует как нечто отдельное, лежащее в определенном смысле вне познания, что требуется узнать; напротив, то, что производит машина мышления, и должно называться истиной, о другой истине современная наука не способна иметь никакого мнения.
Итак, вне всяких оценочных суждений следует высказать факт: по сравнению с культурами прошлых времен Новое время в огромной степени требует от людей сознательности, осознанного подхода к социальным феноменам - по той простой причине, что общество Нового времени во всех своих частях - культурной, экономической и правовой, - стало в большей степени способным к сознательному управлению человеком. Люди могут управлять обществом в большей степени, чем в прежние эпохи; люди этим пользуются и управляют им в большей степени, чем раньше; значит, следует с особым вниманием относиться к этой возможности управления и попытаться действительным образом осознать, что именно люди хотят сделать с обществом и какие средства для этого намерены применить. Поскольку люди теперь могут сознательно управлять различными общественными феноменами, впервые в истории встает вопрос: что люди хотят сделать из этих живых социальных образований? во что они их переделают?
Категорией культурологического анализа, хорошо описывающей данную ситуацию, будет "естественность/искусственность". Народная культура и все ее производные были естественными. Искусственная культура развивается прежде всего из импульсов современной универсальной науки, обладающей особыми искусственными механизмами самовоспроизводства (университет, высшая школа в целом). Понятия "естественность/искусственность" не предполагают однозначной оценки "хорошо/плохо". Например, матерная частушка и похабный анекдот - плоды современной естественной культуры (уж какая есть), а среди искусственной культуры имеется масса чрезвычайно положительных явлений. Здесь дело не в оценке, а в том, чтобы отметить новое, что возникает в культуре нового времени с развитием этой оппозиции: появление осознанно конструируемой культуры (научной, идеологической, даже религиозной; государственных конструктов, экономических) и новая ступень естественности, развивающаяся из новой, искусственной, универсальной культуры (Шекспир, Гете, Сервантес, Пушкин). Эта новая ступень естественности характеризуется тем, что она уже не народная, как прежняя естественная культура, а личная, но при этом по силе и объему сравнимая с народной культурой.
Культура в Новое время теряет свои народные корни, становится более индивидуальной, универсальной и искусственной. Из этого состояния культуры ведет несколько возможных вариантов, траекторий ("креодов") развития. Например, неправомерное развитие этого процесса в без-индивидуальное мышление, неличное конструкционное творчество, которое еще только начинается. И другой путь - развитие "новой естественности", точно так же, как после природной естественности в культуре появляется не искусственность, а искусство. Саморазвитие культуры на этой стадии характеризуется в значительно большей мере сознательным управлением этим развитием, чем в прежние времена.
Развитие человеческого общества направляется наличными ценностями и нормами. Роль великих людей состоит в выработке этих ценностей, норм и стоимостей, а общество в целом по прошествии некоторого времени воспринимает эти ценности как объективные, сами собой разумеющиеся. Так было до недавнего времени. Но в Новое время впервые в истории сложилась ситуация, когда ценности, ранее созидаемые над-личностями через "вдохновенных творцов", стали возникать не личными усилиями, а работой общественных субъединиц. Можно даже высказаться таким образом, что общество стало мыслить - примерно в том же смысле, в каком говорят о "мыслящих машинах". Выше мы уже видели, что общество (народ) издавна способно было чувствовать. Теперь же оно постепенно приобретает начатки сознательности. Так или иначе, но, начиная с Нового времени, в общественной, в исторической жизни начались новые процессы: с одной стороны, общество стало более сознательным, более "умным", с другой стороны, люди все в большей степени осознанно вмешиваются в общественную жизнь, чтобы целенаправленно изменять ее.
Человек созрел до такой степени, что некоторые функции общественного организма являются теперь делом его воли и разумения. Отсюда понятно, что культура, основной чертой которой является развитие самоосознания и сознательного управления собственными функциями, в наибольшей степени характеризуется именно массой изумительных глупостей и неразберихи. Аналогия проста: представим, что с завтрашнего дня процессы пищеварения оказались бы во власти сознательных действий человека, он должен был бы произвольно управлять этими процессами по собственному разумению. Здесь было бы столько смертельных случаев, что на массовые расстройства желудков и воцарившуюся грязь просто не стоило бы обращать внимания.
Из этого процесса вытекает культурный кризис современности. XVIII век - век Просвещения, век философствования по любому поводу - был закономерным продолжением Ренессанса; осознавшая себя душа заговорила, пытаясь "с нуля" понять окружающий мир и себя саму. Расцветший в XVIII веке материализм со своим следствием - материалистической культурой - сейчас разлагается. Развитие материалис тической культуры началось довольно давно, еще в недрах средневекового общества. Это мнение может показаться несколько натянутым; современность охотно "выкрашивает" Средневековье в "спиритуальные" цвета. Связано это недоразумение с тем, что современность вообще очень плохо понимает, что такое дух - и вследствие того столь же плохо понимает, что такое на самом деле материя. Мне очень убедительным кажется такой пример, приводимый Хёйзингой (1988). В XV веке в ходу были статуэтки Девы Марии, маленькие, из золота, богато изукрашенные драгоценными каменьями; можно было помолиться, а потом, для пущего благоговения, открыть располагающиеся на животе статуэтки дверки, и там, во чреве, увидеть премилое изображение Троицы. Материалистическая культура явилась условием, с помощью которого люди были переведены к самоосознанию, и теперь приходится принимать необходимые последствия этого процесса. Мы не можем более положиться на естественный процесс культуры, который все залечит и восстановит. Культурное творчество теперь более чем когда-либо является делом отдельных людей и их свободных, сознательных объединений.
Выстраивая с помощью сравнительного анализа исторических явлений ряды сходных форм, мы должны обращать внимание на различные стороны явлений, чтобы под общим названием не смешать явления, имеющие разный смысл. Например, при описании многих явлений Древнего мира пользуются словами "высшая школа" и "университет". Действительно, развитие аристотелевской Академии в последующие века, развитие аналогичных явлений в других городах на языке нашей современности трудно описать иначе, чем словом "универси тет". В школы знаменитых философов, а позднее - юристов, съезжались "студенты" из самых разных областей Ойкумены, они жили в определенных городских кварталах, собирались веселыми компаниями в портовых кабачках, сбивались в землячества, дрались, спорили о достоинствах того или иного преподавателя...
Мусей, Академия, эпикуровский Сад - высшие "научно-исследо вательские" и образовательные учреждения Старого мира, в эпоху Империи стали в еще большей степени походить на университеты Средних веков и начала Нового времени. Говоря о реалиях того времени современным языком, непрерывно используешь анахронизмы. О том, в каком смысле Мусей был образовательным учреждением, будет сказано ниже; здесь же напомню, что и научным заведением он не был - наука родилась лишь в Новое время, то, что было до этого, не может быть названо таким образом; Средние века породили богословие, а Старый мир знал лишь эпистеме - доказанное знание, продукт непосредственного наблюдения эйдосов. В этом отношении лишь величественная попытка Аристотеля обгоняет время.
Подобные университетам заведения существовали в Индии и Тибете, а впоследствии в Монголии и Бурятии (Цыбиков, 1910). Там в XVII-XVIII вв. создавались монастырские школы, при которых функционировали философские факультеты (цаннид). Студенты обучались курсу из пяти наук (религиозно-философская система, логика, грамматика, технология и медицина). Окончившие курс получали соответствующие ученые степени. Особенно интересно вспомнить, что при всем сходстве с античными Мусеями эти средневековые восточные учреждения были устроены на основе буддизма, основателями и вдохновителями таких школ выступали буддийские монастыри, и логика с грамматикой, которые там преподавались, были буддийскими, так что сходство с европейским тривиумом здесь лишь внешнее.
Такие "университеты" существовали и в восточном Средиземномо рье, - в самом начале нашей эры. Наиболее известными центрами образования были Александрия, Бейрут, Антиохия, Константинополь, Афины. В эти "университетские города" приезжали учиться со всей Империи, учащиеся веселились, посещали бега и другие зрелища, постигали науки и конфликтовали с полицией. Римская империя, которая по степени развития государственности была в наибольшей степени подобна современным государствам, в первые века нашей эры стала уже достаточно чиновной и тоталитарной, чтобы начать контроль за образованием. Проявлялось это в подборе преподавателей и организации внутренней жизни "университетов". В до-имперские времена Мусеи кормились за счет частных пожертвований и попечителей, но в связи с кризисом полисного сознания эти источники доходов иссякли, и университеты перешли на государственное дотирование.
Однако все эти многочисленные сходства с современным образованием и образованием XV, XVI вв. должны увязываться с истинными истоками этой восточносредиземноморской "высшей школы". "Университеты" выросли из мусеев и академий, из философских школ Древней Греции. Древним типом образования являлись личные отношения учителя и ученика. Отсюда то изумление и негодование, которое вызвало первый опыт образования на коммерческой основе, произведен ный софистами. Идея торговли знанием была столь нова и неприятна, что реакция была подобна ответу на другую ситуацию, где тоже личные отношения сменились коммерческими - отношению к ростовщичеству.
Александрийский Мусей и несколько находящихся вне Александрии организаций того же типа должны быть признаны аналогами, а не гомологами высшего образования в Древнем мире. Сходств с университетами действительно насчитывается много. Мусей II-III вв. по Р.Х. имел медицинский и юридический "факультеты", при нем располагались ботанический и зоологический сады, способствующие ученым занятиям, а также знаменитая Библиотека. Однако если бы мы стали всерьез классифицировать Мусей, пользуясь современными терминами, мы должны были бы его обозначить как научно-исследовательское, а не образовательное учреждение. Занятия со студентами в нем велись нерегулярно, главной, "профилирующей" деятельностью было именно изучение мира, а не распространение знаний о нем. Мусей возникал и рос как научно-философская школа, куда съезжались ученики - вовсе не обязательно юные и начинающие - чтобы работать вместе с Учителем.
Со временем образовательная составляющая деятельности "высших школ" античности росла, ученые - сотрудники Мусея - все чаще брались за преподавательскую деятельность, в нем появились даже постоянные лекторы по различным дисциплинам. Однако набор "студентов" совершался не на основе экзаменов и вообще не носил регулярного характера. Мусей развивался исходно из организации типа религиозного братства или сообщества философов. Основателям школ - Платону и Эпикуру - приносились жертвы, в их честь устраивались празднества. Образование поначалу строилось как эзотерическое, учитель личным образом общался с учениками, год за годом отбирал среди них наиболее способных, отсеивая остальных; эти остальные уходили в "обычную жизнь", становились врачами и юристами - но это был не результат работы такого учреждения, а его "отбросы", "двоечники". Лучшие ученики, отобранные Учителем, занимались с ним 20, 30, а то и 40 лет, чтобы стать "совершенными людьми". В связи с таким характером обучения и речи не могло быть о "конкурсе", регулярном отборе, "праве" на обучения в таких учреждениях. Вспомним, и преподавание в этих учреждениях Древнего мира строилось на очень личной основе - это были беседы учителя с учениками, часто во время дружеских пирушек. Университеты Средних веков и Нового времени имеют прежде всего образовательную функцию и выпускают полезных обществу специалистов; "университеты" Древнего мира не были образовательными учреждениями по преимуществу и выпускали специалистов в качестве побочных отходов своей деятельности. Можно сказать короче: наши университеты выпускают специалистов, а в древнем мире они выпускали людей.
Именно личный по преимуществу характер античного образования и безличный, организационно-специализированный - в Новое время, и препятствует объединению этих явлений под общим названием "университетов" или "высшего образования". Само образование было иным в Древней Греции, и учебные заведения времен Империи еще в значительной степени унаследовали черты этого древнего образования. В самом деле, зачем так заорганизованы наши университеты, зачем все эти бесчисленные программы и планы, спускаемые "сверху"? Затем, что по окончании университета специалист получает диплом о высшем образовании, который является документом о квалификации и в соответствии с которым специалиста берут на работу. Диплом есть свидетельство о профессионализме. В Греции и Риме дипломов не было, документов о квалификации либо не выдавали, либо они играли совсем другую роль - престижную, а не организационную. Человек, окончивший Мусей, никуда "на работу" не "устраивался". Если он хотел быть врачом или юристом, он становился учеником одного из практикующих в этом деле людей, и со временем мог обучиться и даже унаследовать его практику, однако к образованию это непосредственного отношения не имело. Инженеры, моряки, врачи, землемеры учились своему делу так же, как за тысячу лет до того и тысячу лет после - знания передавались "от отца к сыну", от мастера к ученику. В Мусее и Академии учились, чтобы образовать душу, а не для того, чтобы занять достойное место в обществе. Школа для греков и еще в значительной степени для римлян представляла собой маленький кружок друзей и почитателей, объединившийся вокруг Учителя, собранный его авторитетом. Такая школа по своим импульсам ближе к "научным школам" нового времени, к тому, что называется "незримым колледжем": за то, что человек ХХ в. участвует в кружке, объединенном авторитетом какого-либо профессора, работу ему не предоставляют, и хотя таким путем приобретается истинное, а не формальное образование, всерьез "университетом" научную школу не называют. То есть Мусей или Академия были не университетом, по своему смыслу эти явления следует сопоставлять скорее с семинаром Нильса Бора в Копенгагене.
Заметим при этом, что дело не в том, что античность вовсе не знала преимуществ специализации и потому не догадывалась готовить в своих "университетах" специализированные орудия для использования в общественной жизни. И в античности были более специализированные профессии - прежде всего врачи. И именно на примере врачей можно видеть, что дело не в незнании выгод специализации, а в отношении к специализации. Греки полагали специализированного профессионала недоделанным человеком, относились к нему с презрением: специалист низводит себя до статуса раба, меняет всечеловеческую универсальность на роль орудия. Греки очень хорошо понимали ценность именно неопределенного, неспециализированного характера своего культурно го идеала. Хорошо воспитанный и образованный человек обладает душой такого качества, что может легко преуспеть в любой специальной области. Это - греческий идеал; варварством же для греков было воспитание человекоорудий, калечение свободных граждан собственного государства, когда они становятся только врачами, только инженерами, военными или кораблестроителями. Медики античности с чувством собственной неполноценности неустанно подчеркивают, что "медик тоже философ" (как наши специалисты с гордостью заявляют, что они не философы и не болтуны, а "люди дела") и стремятся соединиться с общей, неспециальной культурой - культурой риторики и философии. Именно с тех времен, с времен эллинизма, возникло понятие "общая культура", родившееся в противопоставлении к культуре специальной, к набору технических знаний в какой-либо области. Такого понятия не было в более древние времена, поскольку тогда не существовало даже возможности выбора и все обладали этой самой общей культурой. Когда появился выбор, греческий мир выбрал общую культуру в качестве престижного образца вместо специальной. Затем мир еще не раз менялся, специализация требовала все большего внимания к себе, пока уже в Новое время, через тысячи лет, не были сломаны последние преграды на пути специального образования - разбита система преподавания уже никому не нужных классических языков и образование все, снизу доверху, стало техническим - приспособленным для выпуска технических специалистов в любой сфере.
Спорт является новообразованием Нового времени - как бюрократия, туризм или наука. До Нового времени спорта не было. Положение это может показаться абсурдным, ведь сразу вспоминаются Олимпийские игры. Однако греческий "спорт" (аналогично е современному спорту явление) должен быть сближен с воинским искусством. В отличие от современного спорта более тысячи лет в Греции удерживается постоянный состав соревнований, восходящих к воинскому искусству: бег, прыжок, метание копья, диска, борьба, которые составляют пентатлон. Достаточно ясно, что тренировки воинов - нечто совершенно отличное от профессионального спорта современности. И можно видеть, что то, что мы воспринимаем сегодня у греков как "спорт", является именно некоторым видоизменением древних воинских упражнений.
Современный спорт отличается не только профессионализмом, но и условностью, игровым характером. Это неудивительно: если греческий "спорт" вырос из воинских упражнений, то современный спорт происходит от игры. Слово "sport" произошло в английском от "desport" - "развлечение", в ирландском языке заимствованное "spoirt" сохраняет первоначальное значение как основное. Так зарождаются сейчас все новые виды спорта - из игр, в которые играют люди. Игра становится профессиональной деятельностью, и возникает новый вид спорта - явления, похожего разом на несколько известных в истории феноменов, - на зрелище, ритуал, воинские упражнения, но не сводимого ни к одному из них.
Физическое совершенство, физическая культура были развиты в Греции удивительным образом и составляли основу образования. Это наиболее яркая и долго существующая (до III-IV вв. по Р.Х.) черта греческой жизни - атлетические упражнения в палестре. Атлетика делает грека греком, отличает от варваров. Главное в греческом образовании - развитие тела атлетическими занятиями. Греки были в этом отношении, в отношении развития и красоты человеческого тела, совершенно особенно одаренным народом. Подобно тому, как римляне - народ, одаренный юридически и политически, - в эпоху, не знавшую государства, построили структуру, в наибольшей степени во всей Древней и Старой истории напоминающее то, что мы сейчас называем государством, так и греки в области своих дарований разработали нечто, почти не имеющее аналогий в древности и в наибольшей степени похожее на современный спорт, и все же им не являющееся, хотя именно греческое представление о физической культуре оплодотворило современность таким образом, что из игры появился спорт.
Если люди бегают с мячом, разбившись на две команды, это не значит, что у них есть спорт. В цивилизации майя это было священной игрой, жертвоприношением, ритуалом (капитана победившей команды приносили в жертву на алтаре), а вовсе не тем, что мы теперь называем спортом - хотя если обращать внимание только на правила игры, "футбол" майя можно принять за вид спорта. Точно также и греки играли в мяч: кидали об стену, играли в "травяной хоккей" с мячом и клюшками. Но подобные игры полагались не более чем детскими забавами, то есть, попросту, игрой. В Греции существовали соревнования детей и подростков, юношей и девушек и, однако, это не было спортом - при анализе таких состязаний легко можно установить, что они являются производными от древних посвятительных испытаний. Глубокая традиционность греческих игр может быть продемонстрирована, например, тем, что у греков, народа мореплавателей, были совсем не развиты водные "виды спорта". Связано это с тем, что набор посвятительных испытаний традиционен, и испытания эти появились еще в ту эпоху, когда греки (как и прочие индоевропейцы) жили далеко от моря. Даже столетия приморской жизни не внесли изменений в набор испытаний ("спортивных состязаний"), хотя плавать и нырять греки, разумеется, умели.
Современный же спорт не только профессионален; он отличается также известной формальностью, ему придается особое значение - вплоть до политического. Спорт заменил собой массовый религиозный ритуал и победоносное шествие войск, он заменяет жертвопри ношения и парады, но вовсе не является гомологом греческих спортивных игр. Современный спорт в той же мере не является гомологом греческих занятий на палестре, как он не является гомологом причастия или иного религиозного ритуала.
Появившийся в Новое время спорт сразу "размежевался" с другим похожим, но не гомологичным явлением, пришедшим из прежних веков - с зрелищем. В самые разные века у разных народов существовали профессиональные и невольные гладиаторы, борцы, наездники, колесничие и т.д., но это не значит, что у этих народов были развиты спортивные состязания. Гладиаторы не являются спортсменами; к ним иное общественное отношение. В спорте главную роль играют участники, а в зрелище - зрители. Поэтому большинство "спортивных" профессий древнего мира по существу ближе к сегодняшним циркачам, борцам или шоуменам, к средневековым жонглерам, а не к спортсменам.
Сходное изменение претерпели и многие другие реалии старой культуры: в современности существует нечто, очень похожее по своему внешнему выражению, но в действительности это явление сейчас питается иными импульсами, живет по другим законам и по сути является чем-то новым, не гомологичным древней жизни. В качестве поясняющего примера можно вспомнить судьбу такого искусства, как танец. Танец является самим собой только когда он остается выражением эмоциональной жизни народа. Танец - проявление эмоции в движении, и в древности народный танец возникал как проявление народной души в движениях тела. Уже с первых веков новой эры в Греции народный танец исчезает и появляются профессиональные танцоры. Танец становится занятием, постыдным для свободного человека (точно так же, как участие в бегах или гладиаторском бое). Танец становится увлекательным зрелищем, искусством для зрителей. Таким он остается и до сих пор - профессиональным искусством, и как таковой не может быть прямо сопоставлен с танцами предыдущих эпох. Это два различных явления общественной жизни, хотя одно из них происходит из другого. Разумеется, есть еще современный танец как развлечение - на дискотеке. Однако этот танец, оставаясь танцем, относится к этому названию так же, как матерный анекдот к гомеровскому эпосу: это, конечно, "тоже литература".
В результате выстраивается ряд сходных форм, которые "по аналогии" именуются одинаково, но на деле совершенно отличны. Как древнее государство еще не есть государство в современном смысле, а скорее обозначает то место общественной жизни, где когда-нибудь возникнет государство, так "гомеровское рыцарство" не есть рыцарство, знакомое нам по Средним векам европейской истории, античный "университет" - не университет, древние народы - не нации в современном смысле. Новое время принесло с собой значительно больше новизны, чем мы обычно принимаем. Многие привычные нам явления, без которых, как кажется, не обходилась ни одна историческая эпоха, на самом деле - новообразования. Одним из таких новообразований является человеческая личность, как она дана нам в Новое время. Люди Древнего и Старого мира были индивидуально стями в другом смысле, нежели современные люди. Начиная с классической Греции ("мера всех вещей") через эллинизм и Средние века к новой эпохе развивалось человеческое самосознание; человек стал все в большей мере искать смысл своего существования в глубине своей личности. В Древности значительно большее, чем сейчас, место в "чувстве личности" занимал род, племя, город. В Средние века совсем иное, чем сегодня, место занимала внешне воспринимаемая религия. В Новое время человек лишился "внешней подпитки" духовными импульсами и его чувство Я выделилось в своей чистоте. Точнее, человеческое Я теперь обрело возможность стать таким, реальное его состояние у каждого человека зависит от множества причин. Такое развитие человеческого духа, человеческого Я привело к росту чувства одиночества, оставленности, развитию материализма, прошедшему ряд стадий - от античной телесности через скептицизм, опору на внешне понимаемую религиозную веру к гуманизму и эмпиризму и, наконец, математизму наших дней. Можно сказать, что человечество уходило все дальше от внешнего Солнца вглубь себя, во тьму, и судьба Нового времени определяется тем, найдет ли человек внутреннее Солнце.
В Средние века во главе культурной жизни стояла религия. В Новое время ее в этой роли сменила наука. Однако для того, чтобы точнее увидеть происходящее в человеческих душах изменение, мы должны обратиться к более детальному рассмотрению того, что назовем первоаналогиями. Это укажет нам на специфический характер происходящих изменений.
Чтобы понять значение "первоаналогии", вспомним простой пример из истории науки Нового времени. Психическая жизнь представляется непонятной материалистическому естествознанию. Чтобы объяснить ее, обращаются к аналогиям, и из них "выводят" особенности психики. Так, в XVII в. Декарт изображал механизмы поведения, пользуясь аналогиями механики и гидравлики. По полым трубкам внутри тела - нервам - проходят флюиды, которые "надувают" мышцы, заставляя их сокращаться. В конце ХIХ века появился телефон - и мозг стали сравнивать с телефонной станцией. Думали, что когда от органа чувств поступает сигнал, "телефонист" в мозгу связывает по определенным законам возбужденную прибывшим сигналом цепь и цепь эффекторную: дается команда выполнить определенное действие. Эта модель объясняла связь раздражителя и реакции. Через некоторое время открыли голографию, и появилась модель мозга-голограммы, в каждом кусочке которого находится полное, хотя и менее детальное, представление о всем мозге. Эта модель отражала свойства целостной памяти, поскольку выяснилось, что линейная модель связей неадекватна при изучении памяти и целостности психики. Потом изобрели компьютеры, и сейчас господствует модель мозга-компьютера.
Такие аналогии симптоматичны. Важность их не в том, как и насколько они верны - в любом случае все это попытки неандертальца описать синхрофазотрон. Для понимания психики аналогии Декарта и современные "компьютерные" модели равно бесполезны. Важнее та предметная область, откуда берется модель. Такой познавательный конструкт указывает, откуда душа черпает аналогии, что находится в центре внимания души. В этом смысле очень симптоматично указание П. Флоренского о том, что наша логика, наш способ работы с понятиями имеет важные аналогии с физикой твердого тела - понятия мыслятся как взаимоисключающие, непроницаемые друг для друга корпускулы. То есть наше сегодняшнее логическое мышление мыслит кирпичами - выстраивает из них стенки и ящички, лестницы и потолки. На этот каменный "стиль" мышления накладывается его несамостоятельность - в огромной степени сегодня мыслит еще не сам человек, а язык, те понятийные конструкции, которые заложены в языке. Индивидуальное мышление человека лишь редко достигает силы, сравнимой с этим мощнейшим мыслительным фактором. К концу ХХ века ситуация еще более усложнилась. Логически мы мыслим далеко не всегда, сегодня мышление пытается мыслить не "кирпичами", а "моделями". Компьютерная аналогия говорит не о том, как "на самом деле" устроен мозг или психика, а о том, что из своей психики предпочита ет делать человек в современную эпоху.
Если мы обратимся к истории познания человеком мира, мы увидим, что такие первоаналогии существенно изменялись с течением времени. В Древней Греции, например, мир представлялся законченным целым, откровенно проявляющимся в чувственных качествах. Видимые нами формы и цвета, слышимые звуки и запахи - это и есть составляющие мира, непосредственно из них должно строиться познание природы. Размышляя об этих сложных, но истинных составляющих мира, греки пришли к концепции четырех элементов: "воды", "земли", "огня" и "воздуха". В кавычки их следует взять потому, что современное значение слова "воздух" отличается от греческого; можно пытаться уточнить, что здесь подразумевалось "газообразное состояние вещества", но и такое выражение - не более чем анахронизм, поскольку "газообразное состояние вещества" есть современное естественнонаучное понятие, а греческий "воздух" есть умозрение, вытекающее из наблюдений. Здесь, в Греции, мы застаем далекую от нас стадию развития души ощущающей, когда человек работал еще в сфере органов чувств и производных от них психических состояний. Истина предстает перед нами как несокрытое, непотаенное, достаточно взглянуть на мир внимательно, чтобы понять его. Представление о том, что чувства обманывают человека, было в эту эпоху невозможно - такое высказывание звучало бы: "истина ложна", это было бы противоречием по определению.
Далее мы входим в мир Средневековья. В средневековой Франции мир мыслился по аналогии с высшим миром юридических законов и установлений. Полагали, что в природе также есть правила, законы, которым она следует, и это следование природы установленным в ней законам полагалось аналогичным сфере права - так люди следуют предписанным им законам. Поэтому и познание природы мыслилось как составление компендиума законов, свода законов. Образом познания природы служила кодификация права. Наблюдение фактов природы при этом отходило на второй план, в центре внимания была логическая система законов природы. Здесь процветала схоластика с ее виртуозной мыслительной техникой. Это - стадия души рассудочной, или души понятия. Человек развивал способности, скрытые в этой области души, учился работать с понятиями, логическими структурами.
Переходя в Новое время, мы наблюдаем крутой перелом. Перед нами выступает новая область души. Если на предыдущей стадии тождество логики и природы не вызывало сомнений, то теперь они полагаются принципиально различными сферами. Природа - не античный космос благородных форм и не стройная иерархическая система понятий, а хаос. Хаос по крайней мере с точки зрения человеческой логики, которая больше не полагается изоморфной логике природы; если логика природы и существует, то с точки зрения иной системы логики она не может быть ничем иным, как безумием. Только Новое время могло породить фразу: "Только достаточно безумная теория может претендовать на истинность". Царицей познания становится не скульптура, не интуиция формы, как в Греции, не юриспруденция, как в Средние века, а математика, та особая математика Нового времени, которая порвала с пифагоровской традицией и стала непредставимой.
Отныне формула указывает, что считать реальным. Появляется представление о первичных и вторичных качествах, - античным цвету и форме, звуку и запаху отказано в конечной реальности. Галилей различает истинные и ложные чувства; утверждается, что время и пространство существуют в каком-то "на самом деле", а цвет и запах являются человеческими иллюзиями. Они рисуют нам фантомы, истинная реальность не светла и не темна, она запредельна по отношению к миру человека, непредставима. Электричество, химия создают новую природу, состоящую из немыслимых кирпичиков-атомов. То, что мы наблюдаем как внешний мир, с точки зрения современной науки есть лишь эпифеномен глубинных, в истинном смысле оккультных процессов; вся природа, которую изучает естествознание, по сути объявляется иллюзией. Натуралист, который смотрит и описывает природу, не касается ее истинной первореальности, он видит лишь эпифеномены. Ядерная физика открывает подосновы реальности, которые невыразимы ни на каком языке, принципиально непонятны и не поддаются никакой логике. Эти свойства первооснов мира - немыслимость и непредставимость - объявляются синонимами истинности. "Концепция объективной реальности... растворяется в ... математике, которая теперь уже описывает не поведение элементарных частиц, но наше знание об этом поведении", - писал Гейзенберг (1987). Непосредственно наблюдаемая реальность начинает срастаться с компьютерной (виртуальной) реальностью по своему онтологическому статусу: ведь то и другое является иллюзией, значимой только для наших от века обманутых чувств. Единственно истинными оказываются элементарные кирпичики мироздания, описываемые математически.
По мере того как в истории растет свобода человека, свобода юридическая (отмена рабства) и интеллектуальная, познание мира спускается из сверхчувственных областей (эту стадию мы застаем в египетской истории) под природу, под тот слой, который мы называем природой. Современная физика не описывает природу, она изучает объекты, которые подлежат нашей действительности с ее изнанки.
Это развитие познания рисует нам не приближение к истине, а развитие души. Выше мы обнаружили три в достаточной степени близких к нам и потому еще различимых эпохи, соответствующие трем стадиям развития души: прежде всего, конечно, нашу собственную эпоху, затем греко-латинское время, и едва различимое египетское время. Каждая стадия развития души составляет историческую эпоху. Членение истории идет в соответствии с развитием души потому, что изменения души заставляют людей по-новому реагировать на старое окружение, появляются новые общественные институты, события истории происходят по новым правилам. В результате мы получаем не непрерывно-безразличный поток истории, в котором лишь для удобства изложения в учебнике выделены эпохи, а описание собственного времени системы, исторические эпохи в котором соответствуют кардинальным изменениям в системе.
Мысль о том, что величайшие достижения науки рисуют нам не все более верную картину мира, а являются лишь новым выражением мира на языке, свойственном душевным движениям нынешнего периода, является чрезвычайно пессимистичной. Однако если мы вспомним описание человеческого движения, данное Декартом, и сравним с современным объяснением мышечного сокращения, которое производится через указание на электрический импульс, проходящий по кабелю (нервному волокну), через взаимодействие актина и миозина в мышцах, то трудно отделаться от впечатления, что любое объяснение такого рода частично, это лишь интересующий нас сегодня аспект явления. Когда говорится о натрий-калиевом насосе или АТФ как источнике энергии, современный человек склоняет голову в знак согласия. Однако если представить себе, что такое объяснение дается древнему греку, легко понять, что оно не удовлетворило бы его. Тип приемлемого объяснения явления в те времена был иным, и указание на невидимую механику биохимических кирпичиков не являлось бы объяснением сознательного движения человеческого тела. Грек, может быть, спросил бы: а как моя мысль, мое желание согнуть руку доходит до этих молекул? Они сознательны? Если нет, как они понимают меня? Меняются и люди и души, и прежде были эпохи, и будут еще иные времена, когда подобные объяснения не удостоятся поклона.
Надо отдавать себе отчет, до какой степени окружающая нас социальная жизнь является необходимым выводом из тех потенций, которые были заложены душевными изменениями, связанными с наступлением Нового времени. В качестве метафоры можно сказать, что с началом Нового времени человечеству был вручен некий ящик, в котором собрано множество открытий и изобретений. С течением времени люди достают из ящика то одну, то другую вещь, но запас ограничен содержимым ящика. Конечно, это лишь метафора, однако она подчеркивает важные стороны научно-технического прогресса. Этот прогресс замедляется на наших глазах; фундаментальная наука существенно замедлила свое продвижение с первой трети ХХ века; развитие техники по инерции продолжалось дольше, техника извлекает полезные следствия из фундаментальных открытий, однако последним действительно крупным прорывом технической мысли было создание компьютера в середине века. У ящика показалось дно.
Осознать связь времени и научно-технической мысли можно, если обратиться не к датам технического внедрения изобретений, а к самым первым открытиям. Подводная лодка, летательный аппарат тяжелее воздуха, парашют были придуманы в XVI в. Леонардо - разумеется, придуманы проекты, а не действующие модели. Танк был изобретен в 1420 г. Джоанесом Фонтема. Точный праобраз компьютерного языка разработан еще в XVIII в. Лейбницем, и существует несколько еще более ранних вариантов. Имеются сведения о том, что оптический телеграф и аппарат, передающий голос (телефон) испытывались в XVII в., еще несколько ранее обсуждались принципы электрического телеграфа. Водолазный колокол появился в XIV в. Существует рисунок подводной лодки, сделанный в XII в. (1190 г.) - вероятно, только проект, но все же... В XVI в. появился скафандр для подводного плавания. В начале XVIII в. описывались принципы черно-белой и цветной фотографии, что не очень удивительно, если вспомнить, что о свойствах некоторых металлов фиксировать изображения было известно уже в XVI в. (1566 г.). С XIV в. известны кривошипный механизм и зубчатая передача, сверлильный станок, колесный домкрат, подъемный кран, землеройная машина, самопрялка, домна, цемент, современная телега, паром с колесами, который может идти против течения, многомачтовый корабль (каравелла)... В это же время появился первый автомат - механические часы. Первые колесные часы известны с XII в., в XIII они обзаводятся гирями, с XIV появляются огромные башенные часы, а в XV - первые карманные часы. Они сделаны в Нюрнберге мастером П. Хенляйном, так что "эпоха автоматизации" началась в Нюрнберге.
Эпоха, длившаяся до Нового времени, знала многое из того, что мы считаем недавними открытиями. Порох появился в Средние века, о шарообразности Земли знали до наступления новой эры, Америка в определенном смысле не была открыта - контакты Европы и Америки продолжались очень долгое время, пока не были "закрыты" со стороны Европы, что и дало возможность последующего "открытия". Такие вещи сейчас очень легко объявляют "опередившими свое время". Это не совсем верно. Это мы сейчас решили, что какому времени свойственно, и свысока хвалим прошедшие эпохи за "наши" изобретения и открытия.
В действительности время характеризуется в большей степени живущими в нем идеями, чем предметами быта. В связи с новой ступенью, достигнутой развитием души, человечеству становится доступен новый пласт идей. Выводами из этих идей и кормится каждая следующая эпоха. Подобно тому, как в наборе аксиом с необходимостью заключены следствия, так обретение человечеством (или одной какой-либо культурой) критической совокупности идей делает необходимыми извлечения всех содержащихся в них и их сочетаниях следствий. Это и есть тот "ящик", о котором говорилось выше. Каждой эпохе выдается такой "ящик открытий", и каждая эпоха извлекает из него идеи и изобретения. Найти идеи "не из своего ящика" очень трудно, поскольку язык описания меняется: грек не понял бы мысли о молекулах не в силу непредставимости для него самих молекул, - как раз атомизм-то для грека был достаточно банальной теорией, - он не понял самого объясняющего характера биохимического объяснения движения, не понял бы того, что это объяснение. Идея мозга-теле фонной станции что-то объясняла человеку конца XIX в., человеку иных времен она вовсе не покажется объясняющей: просто нелепая метафора, и ничего больше; как будто некто сказал: магнитофон - это большой таз, в него ударишь, и он долго звучит. Идеи ценны, новы, обладают объяснительной силой, пока они работают "в своем времени". Потом теряется их смысл; они становятся нелепыми суевериями и странными мифами. Точно та же судьба у действительно предвосхитивших свое время идей: их еще нечем понимать, и они звучат неистовым лепетанием безъязыкого.
В связи с тем, как развивается современная наука, следует отметить одно ее качество, обычно выпускаемое из виду. Принято считать, что наука отличается от всех прочих явлений культуры; направления и течения в искусстве, формы религиозной жизни и даже сами языки людей могут меняться, наука же является универсальным, объективным познанием и в этом смысле она меняется только прирастая, только уходя все дальше вглубь познаваемого, но она вечна в своей сути так же, как универсальна по распространению и применимости, науке нет альтернативы, раз возникнув, она пребудет вовеки. Для явления культуры такие характеристики выглядят странными; так может характеризоваться какое-то явление правовой жизни, претендующее на роль всеобщего принципа, основанного на, скажем, справедливости. Наука возникла в Новое время, в самом его начале, возникла она в Европе, распростра нялась из Европы и сейчас наиболее развита в Европе и культурно сближенных с ней странах. Судя по некоторым симптомам развития науки, она оказывается вовсе не такой уж абсолютной и универсальной. Реальная наука - не наука, прокламирующая свои признаки и выхваляющая свои черты, а реальный социальный феномен, - такая наука ведет себя локально, как и подобает любому культурному явлению. Тезис о локальности современной науки, претендующей на всемирность и универсальность, может вызвать удивление. Поэтому обратимся к способу существования науки в не-европейском мире.
Несколько лет назад в ряде научных журналов появились интересные публикации о способе существования науки в странах третьего мира, об "азиатской науке". Выяснилось удивительное обстоятельство. Ученые из многих стран, в частности Индии и даже Японии, великолепно работают в европейских научных центрах. Совершают открытия, пишут грамотные статьи и вообще являются совершенно полноправными членами научного сообщества - пока они остаются на Западе. Через годы или десятки лет они уезжают в родные страны. Там они становятся преподавателями в местных университетах, у них есть возможность вести научную работу. Однако проходит всего несколько лет, и эти ученые как будто "забывают", как делается наука. Они не только не делают новых открытий, но и в повседневной научной жизни - рецензировании чужих статей, консультировании, оценке результатов работ студентов и т.д. ведут себя не как ученые, а как члены местного культурного сообщества. Критические методы исследования, способы проверки результатов, оценка новых методов работы, обновление лекций в согласии с новыми научными данными - все то, с чем они чудесно справлялись в Европе, ими более не используется. Конечно, при таком подходе они не могут научить научному методу своих студентов. Максимум, на что способны эти бывшие ученые - читать из года в год стандартный курс лекций очень посредственного качества.
Объяснение этой "научной загадки" тривиально. В этих странах нет культурной традиции, обеспечивающей возможность воспроизводства науки. И даже столь прямой импорт науки, как обучение в европейских и американских университетах, длительная (и успешная) стажировка на Западе, не дает возможность укрепиться научной традиции. Конечно, можно сказать, что это дело времени. Вполне возможно, индийская (и всякая иная) наука через некоторый (по-видимому, достаточно большой) промежуток времени встанет на собственные ноги. Может быть, да, а может быть... В любом случае можно считать, что успешный импорт культурной традиции (в частности, импорт науки) - вовсе не такое простое дело, и преобразования Петра в России предстают в новом свете. Сейчас наука устойчиво воспроизводится в Европе, в англо-саксонском мире (Северной Америке, Австралии) и (с некоторой претензией на успешность) в России. Больше нигде в мире устойчиво стоящей на собственных ногах науки нет.
Обратившись к феномену "азиатской науки" с некоторым вниманием, не как к периферическому и "уклоняющемуся" артефакту, а как к самостоятельному явлению, можно заметить, что европейское и азиатское отношение к науке сильно разнятся, что проявляется даже в научном языке. Западный человек воспринимает язык, естественный язык, как оболочку - свою или мысли. Поэтому он полагает легкой возможность выражения определенных смыслов, например, смыслов естественнонаучного мировоззрения, на любом языке. Восточный же человек воспринимает язык гораздо более близким образом, он воспринимает его не как свою оболочку, а как себя самого. И потому язык науки не приживается в восточных языках, естественнонаучные понятия чувствуют себя в восточных языках чуждыми пришельцами, они не способны проникнуть в сердце языка. Сам естественнонаучный взгляд на жизнь отвергается внутренней структурой языков тех народов, которые живут к востоку от Европы.
Выше уже были описаны некоторые аспекты, связанные с современным развитием мышления. В частности, в разделе, посвященном изучению категории авторства текста, мы выяснили, что в развитии этого феномена в новое время имеется бифуркация.
Реальный искусственный интеллект, не являющийся метафорой или выдумкой, создается сейчас вовсе не в виде компьютерных программ, хотя его возникновение связано и с этим видом деятельности. Рассмотрим сначала так называемое "интеллектуальное" поведение животных. Если животное поедает добытый корм сразу, это поведение не является сложным. Но вот если животное устраивает запасы, запоминает места, где находится корм и затем, через достаточно большой промежуток времени к этим запасам возвращается, - тогда с достаточной уверенностью говорят об интеллектуальном поведении. Нечто подобное интеллекту проявляется всякий раз, когда имеет место отложенная реакция. Если мы рассмотрим известный пример с шахматами, то можем наблюдать целый ряд соотношений творчества и его результата. Некий шахматист может играть непосредственно, заниматься интеллектуальной деятельностью. Он может воспитать ученика, и этот ученик будет играть, частично пользуясь уроками своего шахматного учителя. Мысль учителя абстрагируется от своего субъекта, она становится частью шахматной мысли ученика. Далее шахматист может открыть школу, в которой он учит играть в шахматы, или написать учебник шахматной игры. В этом случае его мысль будет еще в большей степени отставлена от того интеллекта, который создал эту мысль. Наконец, шахматист может изложить основы победоносной стратегии программисту, который создаст программу, играющую в шахматы. В этом случае программный продукт очень далеко дистанцирован, отставлен от своего интеллектуального источника. Над такой программой работает несколько человек - эксперты по шахматам, программисты, менеджеры... Результатом их коллективного творчества и является шахматная программа. Сама эта программа не более разумна, чем книга по шахматной игре; эта программа - результат отложенной во времени интеллектуальной деятельности людей, а вовсе не искусственный интеллект.
Однако в этом месте в творческий процесс может вмешаться нечто новое. Предположим, шахматную программу делает коллектив из ста человек. Все они - авторы программного продукта, вся совокупность людей. Однако люди могут быть организованы различным образом. Сейчас существуют разработки, описывающие наиболее благоприятные способы организации работников - выделение лидера, различных помощников, отдельных работников, занимающихся подбором программных инструментов, ведущих документацию, менеджеров, продюсеров... Результат работы такого коллектива не может быть описан через перечисление сотни его членов. В одном случае организация этих ста человек будет одной - и проект будет сделан определенным образом за два года. А в случае иной организации, при другом менеджере или главном программисте, при ином подборе первых помощников из числа тех же сотрудников результат будет иным, программа будет сделана за полгода и будет значительно лучше. Тогда придется сказать, что авторство этой работы принадлежит не просто списку из ста человек, а определенной их организации. Эта организация может иметь свое имя - например, компания "Альфа". Это имя может пользоваться известностью, к результатам работы "Альфы" относятся с уважением. А если тот же набор людей организовать иным образом, в компанию "Бета", результат может быть совсем другим и отношение к новому имени будет вовсе не такое, как к "Альфе". Кто же является автором разработок, которые подписаны "Альфой"? Не сто человек, ее составляю щих, а определенная организационная структура из этих людей. Чей интеллект работал, когда создавался программный продукт (или книга, или завод) под фирменным знаком компании "Альфа"? Конечно, работали интеллекты всех составляющих ее людей, но результат определяется не только этим. В интеллектуальный продукт примешано что-то еще, так что мы можем правильно описать ситуацию только в том случае, если скажем, что среди интеллектов, работавших над продуктом, были интеллекты ста сотрудников и еще один "интеллект" - интеллект "Альфы".
Пока этот процесс выработки искусственного социального интеллекта только начался. Пока продукты социальных искусственных интеллектов по своим характеристикам не слишком отличаются от продуктов индивидуальных интеллектов - как и первый паровоз ездил не быстрее лошади. Однако эти формы организации труда, эти попытки найти лучшие сочетания организационных форм, продвигаются все дальше, так что через некоторое время реально построенный искусственный интеллект заявит о себе. В некоторых отношениях это будет шагом вперед - многое будет делаться гораздо более эффективно, чем делается сейчас; в иных отношениях это будет чревато очень тяжелыми последствиями. Сейчас, пока такой процесс только набирает силу, легко спутать результаты индивидуального интеллекта, коллектива работников и организованного коллектива. Кажется, что то, что они производят, есть результат одного и того же сорта. Со временем станет понятно, что как паровоз не является "железным" конем, так и искусственный интеллект не является интеллектом. Он производит некоторый продукт, по форме своей - интеллектуальный, но не обладающий всеми отличительными качествами индивидуального интеллекта.
Он будет иметь и свои, недоступные индивидуальному интеллекту качества. Например, разные виды интеллектуальной деятельности в разной степени доступны искусственному интеллекту. В наибольшей степени ему доступны те действия, где мы имеем дело с отложенным во времени результатом интеллектуальной деятельности. Непосредствен но создаваемый интеллектуальный продукт гораздо труднее коллективно организовывать.
Искусственные интеллекты различаются по качеству, это не нечто единое. В самом деле, сейчас обсуждают преимущества тех или иных организационных структур независимо от того, какие люди будут в них входить, и эти структуры все усложняются. Скажем, структуры иерархического типа лучше сетевых, а структуры с двойной иерархией работают еще лучше. Здесь можно говорить о типе "социальной машины", которая отличается от других машин не набором людей, а собственным своим устройством. По мере усложнения социальных машин идет параллельно и процесс упрощения людей. Идет он не в силу "страшных и ужасных" мистических законов, а посредством той самой эффективности: машины работают лучше, когда детали их взаимозаменяемы и по свойствам предсказуемы. Это чудесно согласуется с обучением путем анкет и глубокой специализацией образования.
Можно возразить, что в описанном виде социальной организации нет ничего нового, что люди всегда различались по своим способнос тям и потому результат, скажем, строительства собора сильно зависел от того, будет некий индивид архитектором - или десятником. Однако это возражение не учитывает роста качества: камень, который кидают в птицу, несомненно является орудием труда, но не является еще машиной, и между обтесанным камнем или заостренной палкой с одной стороны, и механическими часами или компьютером с другой, существует качественная разница. Орудия труда используются животными, и все же Новое время порождает нечто новое не только по сравнению с животным царством, но и со всей предыдущей человеческой историей, - порождает автомат. Точно так же определенные формы социальной организации можно найти в стадах животных, еще более сложные формы были выработаны человечеством на протяжении истории, и тем не менее это не опровергает новации Нового времени, ХХ века: появления социальных автоматов, наделенных зачатками интеллекта.
Мы живем в унаследованном от прошлых времен и не нами выработанном мире индивидуального мышления; это наработка греко-латинской эпохи. Наша эпоха развивает не-индивидуальное мышление, но на совершенно ином уровне, чем существовавшее в до-греческие времена не-индивидуальное (надындивидуальное), родовое и племенное мышление. Это новое не-индивидуальное мышление может быть искусством, а может быть искусственным, может стать мышлением, которое вершат "люди-народы", а может стать результатом работы социальных механизмов. Неизбежен лишь общий этап повышенного осознания общественного устройства и сознательного вмешательства человека в историю; способы этого осознания различны. Люди могут стремиться подняться в своем мышлении и чувствовании над уровнем личности, так чтобы плоды творчества многих людей обрабатывались личным и индивидуальным мышлением, а могут опускаться в подличностный уровень, так чтобы их удобнее было организовывать в социальные машины, которые обладают над-личным сознанием, не подвластным и непонятным отдельным индивидуумам. Если прежде развитие человечества шло в существенных чертах единым потоком и одна стадия сменяла другую, то теперь появляется возможность двух путей развития. Одни культурные феномены находятся на одном креоде ("траектории") развития, другие - на ином; человеческое развитие в изучаемом аспекте разбивается на два потока, и какой из них оно окончательно выберет - неизвестно. Возможно даже, что выбор будут производить отдельные люди, а человечество в целом выбирать не будет, т.е. дифференцируется на два типа культуры.
Если рассматривать существующие культуры, можно заметить, что Запад, и прежде всего англо-саксонские народы, сейчас во все большей мере становятся предрасположенными к тому, чтобы действовать из коллективной индивидуальности. Это совершенно другое явление, чем групповая душевность, в свое время развитая в восточных культурах; как раз эта сторона человека на Западе чрезвычайно индивидуа лизована. Происходит следующий виток: на базе самостоятельных индивидов на Западе выстраивают социальные машины, производящие, в том числе, "интеллектуальные" продукты. Социальные машины - это не только организации людей, это также потоки документов, потоки "информации", скажем, в электронном виде, это организация множества других форм сложных систем. Интеллектуальный продукт, произведенный социальной машиной, может быть более массовым и более дешевым, чем плод индивидуального разума (другое дело, что он не совсем интеллектуальный и напоминает интеллект как обертка от мыла - картину Рафаэля). Что же касается Востока, то в соответствии со свойственной ему формой устройства душевной жизни людей он не может ни произвести из себя, ни в полной мере перенять эти социальные машины. Строение души на Востоке не позволяет относиться внутренне к организационным формам так же, как это "само собой", инстинктивно получается на Западе.
По этой причине начинает выстраиваться новое противопоставле ние культурной жизни Запада и Востока. Индивидуальное мышление проявляется на Западе слабее - не потому, что люди там каким-то особым образом глупее, а в силу специализации культуры. Индивидуальное мышление не вписывается в коллективный интеллект; коллективный интеллект расчленяется на роли, а не на людей, в нем нет места индивидуальному мышлению, оно вносит сбои в его работу, и из элементарных соображений эффективности функционирования социальные машины препятствуют проявлениям индивидуального мышления. С мышлением начинает происходить то же, что с религиозной жизнью: у себя дома можно думать, что хочешь, но в социуме требуется включение в социальный механизм, в коллективный интеллект. Напротив, на Востоке, где социальные интеллектуальные машины не могут получить широкого распространения и не могут развиться сколько-нибудь сильно, индивидуальное мышление выступает как единственный субъект интеллектуальной деятельности. Чуть шаржируя ситуацию, можно сказать, что то, чего Запад добивается с помощью социальных механизмов, получая тиражируемый массовый интеллектуальный продукт, Восток получает от индивидуального таланта. Если говорить языком науки и искусства, на Востоке развитие культуры продвигается гениальностью, если же говорить языком религии, - идет путем откровения.
Эти наблюдения можно сделать, внимательно изучая такой феномен культуры, как авторство. Но не только феномен авторства, но и множество других интеллектуальных явлений демонстрируют такое же поведение. К подобным выводам можно придти, если рассмотреть и совсем иные по характеру явления. Так, можно выявить такое же отношение людей разных культур (или, точнее, культур различного направления развития) в отношении искусственно организованных общественных систем знания, - например, к книгам и библиотекам. То, что отторгнуто от духовного производства индивидуума, то, что зафиксировано в книге, закладывается в библиотеку, - вызывает различное отношение на Западе и на Востоке. И точно так же, как бессмысленно говорить о "глупости" какого-либо народа или культуры, так и в этом вопросе бесполезно сравнивать "силу любви к книге" у англичан и китайцев. Важно увидеть другое: Запад придает этой памяти культуры, этому отторгнутому от живого интеллекта и потому формализуемому интеллектуальному продукту огромное значение, а Восток стремится обратиться к индивидуальному общению людей, отвергая первичную, высшую ценность книги.
Эти вещи указывают на глобальное подразделение интеллектуальной культуры на две принципиально различающиеся формы. Не только социальные взаимодействия людей, но и их индивидуальные душевные способности начинают различаться. Выделяются две формы психической жизни. Чтобы понять их характер, опишем один из аспектов психической жизни с той и другой точек зрения.
Я позволю себе процитировать определение: "Среди работающих в мозгу программ наибольшее значение имеет "генератор случайных чисел" вместе с комбинаторной программой, соединяющей в разных сочетаниях метки, блоки, файлы памяти. В психологии это носит название фантазии, воображения, интуиции, для системологии это генератор шума, аналог биологических мутаций". Эта цитата почти случайно выдернута из моря подобных высказываний, и в этом смысле авторство текста неважно - мысль о том, что мозг есть компьютер, а фантазия - аналог генератора случайных чисел, встречается часто. Я хочу здесь подчеркнуть, что эту мысль высказывают вовсе не глупые люди, даже очень умные люди. Нелепая мысль высказывается не по недомыслию, а в силу особого устройства мышления, для которого "очевидно", что фантазия случайна, а вот очевидность обратного этим людям не видна.
Фантазия вступает в человека совершенно иным образом, вне всякого случая. Например, человек часто гуляет в лесу и с любовью присматривается к жизни растений. Он видит могучие дубы, рассматрива ет молодые проростки и тихо зарывшиеся в лесную подстилку желуди. С помощью фантазии он может живо представить себе, как из желудя развивается молодой дубок, как он растет, выпуская все новые ветви и развиваясь в огромное дерево. Точное представление такого процесса и есть фантазия. Имея мыслительный опыт такого рода, человек может, встречаясь с каким-либо явлением и внимательно наблюдая его, представить себе предыдущие и последующие стадии развития, а также возможные варианты. Точная фантазия как раз не случайна, она позволяет выстраивать мир мысли в соответствии с миром реальным.
Здесь важно подчеркнуть, что сегодня действительность такова, что уже нельзя сказать, что одно представление о фантазии соответствует тому, что происходит в людях в действительности, а другое - не имеющее реальных оснований, ложное представление. Еще некоторое время назад эта удобная ситуация - когда нечто можно с облегчением назвать всего лишь ложью, - эта ситуация уже изменилась. Люди сейчас все с большей отчетливостью разделяются на две группы, и одни реально имеют фантазию, работающую как калейдоскоп, а другие реально обладают точной фантазией. Представление о случайной фантазии уже является реальностью; реальность эта сделанная, сконструи рованная, но оттого не менее реальная. Люди выбирают уже не между правдой и ложью, между небылью и реальностью, они выбирают между двух реальностей, реальностью жизни и реальностью нежити.
За последние столетия развились и в ХХ в. выступили с особой отчетливостью две различные конфигурации душевной жизни человека, которые в рамках рассмотренного примера характеризуются: один - точной фантазией, другой - случайной фантазией. Фантазия, конечно, лишь одна из душевных способностей; однако и другие аспекты интеллектуальной деятельности людей выстаиваются стилистичес ки однородно. Творчество для людей, обладающих случайной фантазией, выглядит как запоминание случайного выбора (формулировка Кастлера). Для людей, обладающих точной фантазией, оно в своем элементарном виде оказывается операцией инверсии, зеркальным отражением участка реальности с дальнейшим воплощением инверсии в творческой деятельности. Под инверсией здесь подразумевается "обратное" в каком-либо смысле преобразование; представить себе сажу белой, а снег - черным, - инверсия. Память для людей, у которых фантазия случайна, есть хранение в мозгу "файлов", описаний с помощью определенного кода предыдущих событий. Вспоминание - вызов файла, поиск его по его дескрипторам, меткам. Для тех, у кого имеется точная фантазия, память телесна; весь организм помнит прошлое, каждый орган запоминает те состояния, в которых он пребывал. Попросту говоря, при вспоминании события нос вспоминает запах, а ноги - положение.
Можно долго описывать различия душевных способностей у того и другого типа людей, но здесь достаточно назвать эти типы для дальнейшего краткого упоминания. Можно обратить внимание, что душевные способности людей, обладающих случайной фантазией, стилистически однородны с миром современной математизированной техники, с той второй природой, которую строит современная цивилизация. Тогда мы можем назвать такое современное мышление вторым мышлением; оно по отношению к первому, естественному мышлению, является искусственным. Люди, в достаточно полной мере обладающие таким вторым мышлением, появились относительно недавно, но их становится все больше, и современная цивилизация устроена в соответствии с этим вторым мышлением.