Градиент распространения германства в Европе
Градиент распространения романства в Европе
Градиент развития государственной жизни
Если заимствования и моды обладают описанными выше чертами, быстро распространяются и сменяется все новыми волнами заимствований, то другая группа фактов ведет себя совсем иначе. Это ряд событий, связанных с в первую очередь с типом государственного устройства, с самыми основами устройства общества. Эти события развиваются по определенной схеме, связывающей их в последовательный ряд. Длительность этапов этой схемы в разных регионах различна, последовательность же их достаточно постоянна. Эти явления гораздо сложнее по своему устройству, чем явления первой группы. Чтобы познакомиться с ними, обратимся к хорошо изученным страницам истории Европы.
Различные типы устройства общества очень давно привлекли внимание историков, и о них существует огромная литература. Одно из самых крупных явлений в этой области - феодализм. Кратко говоря, прежние поколения историков рассматривали феодализм в основном как чисто-европейское явление. Затем успехи современной медиевистики привели к тому, что феодальные общества стали находить во всех регионах мира. Сейчас наиболее популярной является точка зрения, что феодализм - самый устойчивый тип общества, легко возникающий в разных регионах с самыми разными культурами. Феодализм существовал с древнейших времен - еще до новой эры в чжоуском Китае мы встречаем типичные феодальные порядки, то же наблюдается в Хэйанский период истории Японии (XI-XII вв.). Общества Индии, Африки, Америки можно рассматривать как различные подтипы и вариации феодального устройства. Поскольку феодализм оказался столь изменчивым явлением, возникла и такая точка зрения, что термин "феодализм" ничего не значит, он слишком расплывчат. Постараемся же очертить это явление, учитывая его вариации. Нашей целью будет рассмотрение феодализма в разных регионах, сравнение разных феодализмов и выделение типов феодальных культур.
Феодализм, как любое общественное целое, включает три аспекта - экономический, государственно-правовой и культурный. В экономическом аспекте феодализм предстает как "религия земли", доход приносит сама земля, а труд является второстепенным (недефицитным) моментом, чему соответствует натуральное хозяйство. Это время господства экономики, основанной на собственности на землю. Очень ярко это проявилось именно в феодальном периоде Европы, когда развитая денежная и рыночная экономика Римской империи деградировала к бартеру, сопровождающему самодостаточное местное хозяйство.
В государственно-правовом аспекте феодализм в своих характерных чертах определяется как частное право, судебная власть принадлежит владельцу земли, частному лицу, право принципиально локально и действует в пределах власти лица. Стабильные феодальные общества до некоторой степени маскируют эту основу власти, но при сравнении централизованной политической власти Римской империи или империи Цинь с последующим дезинтегрированным состоянием эта черта выступает со всей определенностью.
В культурном аспекте феодализм определяется как иерархия вассалитета, отсюда развивается местничество, семейная и личная честь. Именно вассально-ленная система, иерархия вассалитета породила такие общественно-значимые понятия, как честь, дружба и верность в их специфически-рыцарском понимании. Эти "феодальные" качества оказывают сильнейшее воздействие на дальнейшее развитие общества.
Специфические черты феодализма, проявляющиеся в трех сферах общества, имеют различную значимость. Существует мнение (по преимуществу марксистское, но имеющее и более широкое хождение), что причиной развития феодализма послужило натуральное хозяйство. Однако феодализм как тип общества не жестко связан с определенным устройством экономической сферы. Действительно, наиболее соответствующей феодализму является экономика натурального хозяйства. Но под влиянием разных факторов феодализм может сочетаться и с иными типами экономики. Так, Россия XV-XVI в. (а в значительной степени и в XVII) в хозяйственном отношении почти целиком относится к натуральному хозяйству, но в государственно-правовой сфере это время распада феодализма и развития (а также расцвета) национальной монархии. То государственное устройство, которое сохранялось в германских государствах чуть не до второй половины XIX в., не назовешь иначе, чем феодальным, в то время как хозяйство Центральной Европы, конечно, уже не было натуральным, напротив, оно значительно обгоняло Россию, которая, в свою очередь, давно обогнала Германию по степени развития государственного устройства. Взаимодействие сфер общественной жизни является довольно свободным, и комплементарные части в разных странах иногда значительно разнесены во времени. Рассматривая разные варианты феодализма, скорее можно сказать не то, что он обязательно связан с натуральным хозяйством, а что при феодализме обычно не бывают сильно развитыми денежные системы экономики. Экономика, опирающаяся на собственность на землю, не слишком хорошо сочетается с развитым монетаризмом.
Три сферы феодализма изменялись с разными темпами. Экономика земельная сменилась в Европе на денежную экономику приблизительно в XVI в. Характерной чертой денежной (монетарной) экономики является принципиально иной тип рациональности, действующий в этой экономике. Собственно, деньги являются символом этого типа рациональности, и из сущности денег вытекают все характерные черты такой экономики. Но и в самой организации производства можно видеть этот отпечаток: в экономику проникает новая рациональность, которая иначе организует производство и сам труд, так что экономическая жизнь подчиняется теперь таким параметрам, как эффективность и прибыльность. Эти новые (по отношению к Средневековью) параметры сродни деньгам: их характеризует высокая интеллектуальность (или интеллектуалоемкость), это продукты высочайшего интеллекта. Они не являются результатом работы индивидуального человеческого разума: чрезвычайно наивной и распадающейся при любом реальном контакте с современной экономикой является точка зрения, что "умный" предприниматель может "рационально" добиться успеха. Точно так же крах всех экономических теорий показывает, что сплетение труда, кредита, капитала и производства в современной экономике оказывается столь сложным, что рациональные методы анализа приводят к чрезвычайно однобоким теориям, не описывающим явления экономики в его целостности и не позволяющим практически учитывать реальные закономерности процессов. Эта экономика именно и прежде всего находится вне человеческого разума, хотя и является интеллектуальной, рациональной. Понятия эффективности и прибыльности (рентабельности) являются не естественными, выводимыми только из развития экономической жизни понятиями; это интеллектуальные конструкты, внедренные в экономику извне и преобразовавшие ее таким образом, чтобы она соответствовала их функционированию. В этом смысле экономика Нового времени не является преемственной к экономике Средневековья.
Это не единственный пример, такой слом преемственности на границе Нового времени претерпели многие области. Например, математика Нового времени абсолютно не родственна математике, которая жила еще до XIV, XV века (аналитизм алгебры сменил телесно-геометрически представляемые числа). То есть период Нового времени характеризовался не только видоизменением различных сфер, но и кардинальным изменением определенных областей экономики, культуры, права, когда чрезвычайно быстро исчезали целые органы общественной жизни, а на их месте возникали образования совсем иной природы. Помимо того, что экономика феодализма характеризуется слабым развитием денежных отношений, можно также отметить, что если определять феодализм по отношениям собственности, это система условной (а не частной) собственности, собственность здесь соединена с политической властью.
Если определять феодализм по государственно-правовым критериям, то на первый план выступает правовой иммунитет и связанная с ним система личных сеньориально-вассальных связей. Собственно, иммунитет и является официальным отражением наличия лично-зависимых людей. Феодализм в таком понимании ограничен временем политической раздробленности. Периоды политической централизации; удобнее называть не феодальными (никаких явлений, сходных с феодами, в эти периоды истории не наблюдается), а автократиями разных форм - от примитивных королевств, вождеств германского типа, иногда достигающих некоторой целостности и определенной степени централизации, до ранних империй - китайских, римской, мусульманских и т.д.
Правовой иммунитет проявлялся в том, что, получая во владение от сюзерена землю, вассал получал вместе с ней правовой иммунитет, на его земле действовала его воля, его законы. Собственность на землю подразумевала, что сборщики налогов, судьи и иные представители власти сюзерена не могут входить на земли вассала и исполнять там свои обязанности. Взаимодействие права сюзерена и права вассала возможно не напрямую, а только с разрешения вассала: он может выдать преступника властям сюзерена (а может и не выдать), но прямая поимка и суд на его земле невозможны. Ранг вассала определяется рангом присвоенного ему судебного права. Существовал суд низший, средний и высший. Обладатель прав низшего суда мог ловить преступника, среднего - пытать, высшего - также и казнить. Поэтому виселица на въезде во владения вассала указывала на обладание им правами высшего суда. Право принципиально было частным, зависело от лица, и локальным - зависело от земли.
Переплетение экономической и правовой сферы при феодализме приводило к тому, что понятие собственности в нашем современном смысле слова отсутствовало. Земля принадлежала всем членам лестницы вассалитета, - одна земля принадлежала многим людям, от крестьянина до короля. Каждый имел право собственности на своем уровне, и уровень этот определялся властью, а не собственностью: король спорил за клочок земли с другим королем, а крестьянин - с другим крестьянином. Эта ситуация и называется условной собственностью. Термин не очень удачный, поскольку это была основная форма собственности при феодализме, и люди именно такую собственность самым безусловным образом считали своей. Они не видели никакого противоречия в том, что одна и та же вещь принадлежала множеству людей. Современное понятие частной собственности развилось много позже, примерно начиная с Нового времени. Первые ростки такого чувства собственности, частной собственности, появились еще в греческом мире, и затем они вновь стали возникать через полторы тысячи лет, причем развивались очень быстро, прошли все стадии, когда-то пройденные в греческом обществе и пошли гораздо дальше.
Развитие феодализма шло с некоторыми вариациями в разных странах. В классической стране феодализма, Франции, феодализм начал развиваться примерно с IX в., с распадом империи Карла Великого. В распадающейся империи власть захватывали наместники провинций - графы, а также, в меньшей степени, крупные землевладельцы - бароны. В Британии VI-X вв. развивалась классическая феодальная раздробленность, но в XI в., в 1066 г., центральная часть острова была завоевана Вильгельмом Норманнским, который привел с собой своих последователей, ставших местными феодалами. Этот слой норманнских завоевателей возвышался над слоем местной англосаксонской знати. Островное местоположение способствовало объединению, и Англия ранее других феодальных государств вступила на путь построения централизованного государства (точно так же, как и Япония, симметрич ный близнец и противоположность Англии по ту сторону Евразии).
О том, в какой степени островное положение повлияло на скорость развития государственного устройства, можно судить на основании следующего примера. В большинстве европейских стран понятия "национальная монархия" и "сословно-представительная монархия" в значительной степени совпадают, иногда национальная монархия появляется несколько раньше. Национальные монархии в континентальных странах Европы появились в XV-XVI вв., а сословно-представительное правление - в XVI-XVII вв. В Англии парламентарное правление окончательно сложилось при Эдуарде I (1272-1307), с этого времени в стране фактически установилась сословно-представительная форма правления. А национальное государство сложилось в Англии - одной из первых в Европе - в XIV-XV вв., после Столетней войны. То есть темпы развития государственности в Англии были очень высоки, опережали развитие некоторых иных сфер общественной жизни.
На севере Европы феодализм развивается достаточно поздно, соответственно тому, как и все развитие государственно-правовой сферы на севере Европы задерживается. Первые своды законов в Норвегии появились с 1274 г., когда Магнус Законодатель создал первый общенорвежский свод законов. В Швеции первые своды законов датируются 1319 г. Эти первые скандинавские своды гомологичны варварским правдам (VI, VII, VIII вв.), то есть в Скандинавии правовая сфера развивалась с очень большим запозданием. Столь же медленно развивалась и государственная сфера - на Севере не было ни вассалите та, ни сеньории, не было частного права. В Дании происходило примерно то же, что в Скандинавии, но влияние континентальных королевств было сильнее и потому феодализм был развит сильнее, сильнее была выражена королевская власть.
Существуют явления, возникшие как следствие феодальной экономики, но широко распространенные и по сей день. Одно из характерных свойств такой экономики - система кормлений, когда управленцы, те, кого много позже назовут чиновничеством, кормятся "с места" (система кормлений продержалась в России до 1555 г.). Система кормлений - прямое следствие экономики со слабо развитым денежным обращением. В период централизации, когда феодальная раздробленность начинает сменяться автократией, на места, которыми раньше управляли знатные и богатые наследственные владельцы, отправляются выдвиженцы из центра, чиновники центрального правитель ства. У правительства нет денег на оплату работы этих местных управленцев, жалованье им не выдается годами и десятками лет, так что кормятся они "с места", от населения, которым управляют. Взятки являются прямым наследием системы кормлений; это явление современной экономической жизни, гомологичное тому, которое существовало в старой системе феодальных отношений. Такая система начала устанавливаться во Франции с XIII в., когда там начал развиваться специализированный госаппарат. Шла замена службы по вассальному обязательству на службу, оплачиваемому государством; государство больше не считалось личной собственностью короля - впрочем, такой оборот речи - лишь перевод мышления в средневековых реалиях на современный язык, поскольку тогда "личная собственность" имела для людей иное значение, чем сейчас. После появления государственных чиновников развивается система "кормления с должности". Русская система кормлений также полностью гомологична французской (шире - западноевропейской) системе продажи должностей, широко распространенной при феодализме, а также значительно позднее, до французской революции. По сути взятки и кормления являются частноправовым взглядом на должность, развившимся во времена частного, а не государственного права.
В VIII-VII вв. до н.э. в Китае имела место система кормлений, распространявшаяся на чиновников, существовала система уделов-кня жеств, достаточно формально объединявшихся в более крупные образования. Однако уже с VI в. идет дефеодализация (период Чуньцю), вместо княжеств возникают уезды (сяни), во главе которых стоят чиновники (ши), находящиеся на жалованье, без "права кормления", которое становится редким исключением. Слово "ши" означало "пеший воин", потом - "знатный человек", потом "чиновник". Прежняя вотчинная, феодальная система превращается в административно-тер риториальную. Это превращение феодализма в автократию происходит более чем за тысячу лет до начала европейского феодализма.
Вместе с дефеодализацией в Китае, как впоследствии в Европе в конце периода феодализма, развивается денежное обращение, ремесленное производство и торговля, растет число городов, которые все в большей степени приобретают значение торговых центров, а не оборонительных сооружений. Идет расслоение общества на богатых и бедных, причем богатство связано не со знатностью, как в ситуации с князьями предыдущего феодального периода; появляются "новые люди", разбогатевшие на торговле. Возникает и наемный труд (к III в. до н.э. - период Чжаньго). И все это почти предренессансное развитие идет по кругу - к новой раздробленности, новому феодализму и снова к новому усилению государства в рамках очередной автократии. На самом деле развития Китая имеет гомологии не в средневеко вой Европе, а в гораздо более древних временах. Некоторые авторы, убедившись, что феодальное европейское развитие не гомологично китайскому феодализму, полагают, что Древний Китай гомологичен Древней Греции, может быть, лежит даже глубже - на переходе от микенской Греции к классической Элладе. На самом деле Китай вообще не находит гомологий в Европейском развитии; он моделирует гораздо более древний этап истории. Но основной "стиль" китайской истории вводит в заблуждение: вместо рабовладения в Китае все этапы развития "окрашены" в цвета феодализма. Рабовладение на Востоке было развито значительно слабее, чем на Западе, в греко-латинском мире. Личного рабства почти не было, рабами были военнопленные и неисправные должники, и число их по отношению к общему числу трудящегося населения было очень невелико, а сам статус раба был временным. Огромные постройки древнего мира - от египетских пирамид до Великой китайской стены - строили свободные общинники, привлекавшиеся государством по разнарядке на постройку этих сооружений. Так что, с одной стороны, вся многотысячелетняя история Китая может сравниваться с феодальной историей Европы, и в то же время в ней отчетливо видны гораздо более древние черты, которые не находят себе параллелей в европейском развитии.
Уже те отличия в развитии феодализма, которые мы встречаем в странах Северной Европы, заставляют существенно расширить то понятие, которое складывается при изучении французского или вообще центральноевропейского феодализма. Если же мы еще расширим область исследования, то увидим множество аналогичных феодализму явлений, которые в тех или иных, иногда весьма существенных, чертах отличаются от западноевропейского феодализма. Например, в том же средиземноморском регионе в VIII, IX вв. в мусульманском государстве Аббасидов существовало очень похожее на феодализм явление. Государство жаловало частным лицам за службу земельные наделы, сначала в пользование временное или пожизненное, а потом, по мере того как должности стали переходить по наследству, и в наследствен ное пользование. Это условное частное землевладение называлось "икта". Однако никакого "свободного договора равных" здесь не было; ни следа правового иммунитета не замечено, и помимо этого мусульманские условные землевладельцы в своих землях не жили. Жить в своем владении было невыгодно - слишком бедным был бы такой образ жизни. Экономика государства Аббасидов была денежной, а не земельной, и "феодалы" жили в крупных городах. Обрабатывающее землю население платило часть поземельного налога (хараджа) не в пользу государства, а условному владельцу. Государственный сборщик налогов, собрав деньги, перечислял часть по определенной графе "хозяину" земли. Так что фактически "феодал" получал за службу деньги, не имея никаких личных связей с населением принадлежащих ему земель. В современном обществе государственные служащие получают заработную плату от государства, которая, грубо говоря, образуется из части налогов. В таком случае владелец "икта" был таким же феодалом, как современный госслужащий. Несмотря на многие аналогии, которые можно увидеть между западным феодализмом и государством Аббасидов или иными восточными системами - в Китае, в Центральной Азии, - все восточные системы радикально отличает феномен верховной власти, сильной верховной власти, стоящий над тем слоем, который в каких-то отношениях можно сравнивать с феодальным.
В Византии, подобно халифатам, крестьяне в большинстве своем платили налог государству, отвечали перед казной, но личного владыки-феодала над ними не было. Более отчетливо феодальный строй установился при Комнинах, в Х-XII вв. В это время развились зачатки правового иммунитета, многоступенчатых вассальных отношений. До той поры в Византии, как это обычно бывает на Востоке, все феодалы, сколь бы разного масштаба ни были их владения, имели единственного непосредственного сюзерена - императора. Интересно, что сразу же после установления при Комнинах этих первых начал феодализма параллельно развивается типичная для феодализма культура - возникает византийское рыцарство (поздно, в XII в.!), устраиваются при Мануиле I рыцарские турниры, утверждается культ рыцарской (личной!) чести. Подъем Византии в XI-XII вв. принято относить к событиям класса "предренессанс", и действительно, византийцы в это время чаще, чем ранее, обращались к наследию античности. Однако гораздо более явственно в это время начали развиваться феодальные институты, и это время правильнее называть "префеодализмом". Правда, этот феодальный период истории Византии длился недолго, вскоре (в XIII в.) Константинополь был взят крестоносцами, и от этой катастрофы Византия не оправилась до самой гибели. Поскольку гибель Византии в XV в. и захват Константинополя турками является одной из опорных дат, на которых историки основывают начало Нового времени, возникает забавная ситуация: перед началом Нового времени Византия переживала период "префеодализма".
Тут надо учитывать, что Византия не имеет отношения к развитию Европы в Новое время. Причем не только потому, что она "скончалась" до начала этого времени. Византия попросту продолжает то развитие, которое началось для нее в античное время; сходства с западноевропейским развитием весьма слабы. Можно сказать, что Византия лишь в малой степени входила в ту "область", которая развивалась таким образом, чтобы перейти в Новое время. Поэтому примерно в то же время, когда на Западе наблюдались явления "предренессанса", в Византии можно найти только "пред-феодализм".
Феодальные отношения в Византии и правовой иммунитет никогда не достигали полного развития. Как и во многих других странах Востока, в жизни Византии была очень велика роль государственной власти. Историк Византии А. Каждан (1997) отмечал: особенностью общественной структуры Византии является противоречие резкой индивидуализации и подчеркнутого огосударствления, в государствен ных структурах Византии были растворены все подчиненные элементы. Отмечалась слабость любого рода корпораций, высокая отчужденность индивидуального человека от общественной жизни. Судебный иммунитет в Византии был развит слабо и обозначал не собственно возможность своего суда, а освобождение из юрисдикции местных властей и постановку под контроль столичного суда. Это совсем иное явление, чем правовой иммунитет Западной Европы. Византийское право, в силу сильного развития государственного, централизующего начала, также было "неевропейским": все, что угодно государю, считалось законом. Василевс был выше закона и ограничивала его лишь традиция. С другой стороны, как любая жесткая система, централизо ванная автократия Византии была весьма неповоротлива, сильно инерционна. Жесткая, единообразная форма управления оказывала влияние и на другие сферы общества, делая их более традиционными, неизменными. Традиционными были формы хозяйственной и культурной жизни. Напротив, Западная Европа, страдая от отсутствия централизации, имела менее традиционную сферу культуры, более гибкую хозяйственную жизнь. То есть государственная и культурная жизнь Византии и ранних государств Западной Европы находились в противоположном отношении; на западе доминировала культурная и отчасти экономическая жизнь, на востоке Европы - жизнь государствен ная. Отличия культурной и государственной сфер Западной Европы и Византии проявляются практически во всех частях общественной жизни. Например, византийская градация титулов знати не гомологична западноевропейской титулатуре, поскольку византийский титул не давал реальной власти, а определяли лишь внешние знаки отличия, место придворного во время торжественных церемоний. Реальная власть принадлежала фаворитам императора, которые могли обладать совсем незначительным титулом.
В целом феодально-зависимые отношения в Византии были выстроены по восточному образцу и были очень похожи на таковые в арабском мире, в халифате Аббасидов. Византийский земельный собственник, получивший за службу землю, получал с нее часть налогов (солемния, в т.ч. прония - право на фиксированную сумму государствен ного налога, уплачиваемого определенной группой крестьян; арифмос - передача сеньору некоторого количества крестьян с налогами). При таком устройстве владения землей не возникает правовой иммунитет, функции управления землей со стороны держателя редуцированы. Иерархия владения всего лишь двухступенчатая: вместо многоэтажных вассальных отношений, развившихся в Западной Европе, здесь, на Востоке, имеются отношения только верховного владыки (халиф, султан, император) и бенефициария. Точно так же не существовало в Византии и вольных городов, подобных западноевропейс ким. Элементы городского самоуправления в Византии не делали город независимым, он был жестко подчинен государственной администрации, императорскому казначейству, суду, военным властям и т.д. Поэтому, хотя городов в Византии было гораздо больше, чем в Западной Европе, они не играли такой роли в социальном развитии, как на Западе.
Если мы продвинемся еще дальше на Восток, то встретимся с китайским обществом, которое уже в I тысячелетии до н.э. оценивается историками как феодальное. Действительно, если обращать внимание только на государственную сферу общественной жизни, подобие европейскому феодализму удивительное. Владыка-ван является первым среди ряда знатных феодалов, мы встречаем институт инвеституры, сравнительно развитую систему иммунитета. Право инвеституры, принадлежащее вану, означало, что каждый новый "князь", занимая престол, получал жезл правителя из рук особого посланца вана. В чжоуском Китае периода Чуньцю присутствовали аристократические кланы (феодальные дома), крупное наследственное землевладение, местничество, вассалитет, кодекс чести, аристократическая этика, включающая рыцарскую доблесть и верность сюзерену. Характерна также смена власти традиционной на власть реальную: изначальные владыки - ваны - затем уступили реальную власть высшим представителям знати, и сохранили за собой только сакрально-представительские функции. Такие же процессы шли во Франции Меровингов, когда майордомы управляли вместо королей, так же развивалась полутора тысячелетиями позже Япония.
Итак, в экономике феодализму наиболее соответствует этап натурального хозяйства, и в экономическом смысле феодализм заканчивается, когда на смену такому хозяйству приходит денежная экономика. В Европе это примерно XVI, даже XVII века, в России - XVIII. Начинается стадия натурального хозяйства в Европе примерно с IV-VI вв., в России приблизительно с VIII-IX, то есть "экономический феодализм" продолжается примерно 1000 лет. В государственно-правовой сфере феодализму соответствует частное право, и феодализм разрушается с появлением централизованного государства и государственного кодифицированного права, по характеру своему не локальному, а универсальному. В Западной Европе, как и в России, такое разрушение государственной системы феодализма имело место в период XV-XVI вв. В Западной Европе "правовой феодализм" возник, как уже говорилось, в IX в., в России подобное ему явление возникло в XII, то есть в Европе феодализм в государственном смысле существовал - разумеется, чрезвычайно приблизительно, поскольку в разных странах это было очень по-разному - около 6 веков, а в России лет 350. В России феодализм - или нечто подобное ему - начался позже и закончился раньше, чем в Западной Европе.
Так идут реальные процессы; научные концепции, выстроенные учеными разных регионов, учитывают этот разнобой дат, хотя и на особых основаниях. Зарубежные ученые обычно датируют начало нового времени XV в., а отечественные - второй половиной XVII или даже XVIII вв. (ориентируясь на буржуазные революции - Английскую или Французскую). Считается, что в Византии Средневековье отставало: во Франции раннее Средневековье началось в IX в., с распадом империи Карла Великого, а в Византии - примерно с XII в. В Италии с конца Х в. начался уже период развитого Средневековья. Уже пример России показывает, что соответствие сфер общественной жизни может не быть полным, натуральное (феодальное) хозяйство может существовать в уже централизованном государстве. В Германии, где феодальная раздробленность задержалась, наоборот, феодальная государственность сосуществовала с денежной экономикой. Рассмотренные выше примеры феодализма в странах Востока показывают многочисленные отличия и от классических стран Запада, и от более восточной России.
В таком случае мы можем отметить сходство всех наблюдаемых феодализмов, а также задаться вопросом: что же отличало западноевро пейский феодализм от прочих их собратьев? Это явным образом другой феодализм, чем в Китае, и даже совсем другой, чем в Византии (если даже мы будем называть значительно более централизованные системы Востока "феодальными"). Чем он отличается, мы сегодня, конечно, знаем: из него, из западноевропейского феодализма, вырос ло Новое время, а на Востоке феодализм длился и длился, перемежаясь кратковременными периодами смуты с последующим автократи ческим правлением. Какими же были отличия западного феодализма от восточного? Что "нововременного" было в западном феодализме еще до того, как наступило Новое время?
Если мы пытаемся найти ответ на эти вопросы, анализируя экономическую и государственную жизнь сравниваемых регионов, мы получаем ряд ответов, но все они несколько неубедительны. Историки повторяют ссылки на роль корпораций и вольных городов, на заморскую торговлю и специфические черты правовой жизни Европы ("двоевластие" - баланс светских и церковных властей). Каждый аргумент в пользу особого "нововременного", какого-то особенно прогрессивного феодализма в Европе, выдвигаемый с точки зрения специфики экономических или государственных образований Европы, оказывается при ближайшем рассмотрении недостаточным, сходные явления обязательно находятся и в других регионах, и самое главное - во всей хозяйственной и политической жизни Европы прослеживается некий единый стиль, которого мы не находим в других феодализмах. При рассматривании этого явления мы находим, что этот стиль приходит в хозяйственную и правовую сферы из культурной жизни Европы.
Мы можем подойти к вопросу и с другой стороны. Согласно последним исследованиям, феодализм (в широком его понимании) был распространен практически всемирно и на протяжении огромных промежутков времени. Нет другого типа общественного строя, который был столь же распространен, как феодализм. Далее, мы замечаем, что при деградации социума, во время кризисных явлений любой строй скатывается к элементам феодального. Феодальный строй является самым устойчивым из видов организации общества, это как бы потенциальная яма, в которую попадает любое общество в случае, если оно не способно удерживать более сложные общественные структуры. Это происходит таким образом, потому что государственная и экономическая сферы феодализма очень слабо развиты. Собственно, при характеристике этих сфер можно видеть, что феодализм характеризуется отсутствием всяких сложных (высокоорганизованных) хозяйственных и государственно-правовых образований. Сложность феодального права - это сложность кучи песка, а не сложность организма: описание положения каждой отдельной песчинки представляет собой почти невыполнимую задачу, однако всю структуру в целом представить себе довольно легко. Именно потому, что государственная и хозяйственная сферы общественной жизни при феодализме обычно развиты очень слабо, находятся в определенном смысле на нижнем пределе возможного, - поэтому и складывается ситуация устойчивости этого общественного строя. Ниже падать, в общем-то, некуда.
Совершенно иное представление складывается при взгляде на культуру феодального общества. Если мы проведем перед мысленным взором все те общества, которые мы можем отнести к типу феодальных, - Китай до новой эры и Европу Средних веков, Японию XVI в. и Индию на протяжении почти всей ее истории, - мы убедимся, что культура феодального общества может быть любой, что культурная жизнь почти не коррелирует с ярлычком "феодализм", который мы наклеиваем на общество определенного типа. Это, в свою очередь, означает, что специфику отдельному феодальному обществу придает его культурная сфера. То, что есть развитого в некоторых феодальных обществах, то, что позволяет развиваться другим, плохо развитым его сферам, - это культурная жизнь. В этом смысле феодализм демонстрирует основополагающую роль культуры в обществе - не в том смысле, что люди могут жить картинами и музыкой, не питаясь, а в том, что специфику государственной и хозяйственной жизни, скорость их развития, темпы перехода к другим типам общественного устройства в конечном счете определяет культурная жизнь феодального общества. Культура делает это в том числе и посредством многих специфических инструментов в государственной и экономической жизни, но все же это делает именно культура. Если мы будем представлять себе различные феодальные общества, и в первую очередь самое знакомое из них - европейский феодализм, - мы можем убедиться, что сначала нам вспоминаются образы, имеющие отношение к культуре, и именно они оказываются наиболее яркими. Внутренне для большинства и нас феодализм является в первую очередь культурой, а уж затем мы можем вспомнить о некоторых государственных или экономических механизмах, действовавших в то время.
В таком случае различие разных феодальных обществ должно определяться культурой. В культуре мы должны искать тот элемент, который делает европейский феодализм непохожим на все остальные. Мы должны понимать, что относительная динамичность развития хозяйственной жизни европейского Средневековья, отмечаемая историками экономики, корпоративность и система двоевластия (светская и духовная власть), которые выделяют историки государственной сферы, - все эти особенности являются в той или иной мере производными от специфики развития культурных институтов того времени. Поэтому рассмотрим подробнее некоторые явления культурной жизни феодальной Европы, чтобы найти их отличия от соответствующих явлений восточного феодализма.
Когда мы сталкиваемся с проблемой европейской феодальной культуры, первое, что мы замечаем, - огромную роль, которую в ней играла религия. Очень велик соблазн свести отличия между, например, китайским феодализмом и его европейским собратом к разнице религиозной жизни этих регионов. Действительно, возникновение множества важнейших институтов Нового времени удается объяснить через особенности религиозного устройства Европы. Церковь способствовала развитию в Средневековой Европе письменности и грамотности, литературы, философии, архитектуры, живописи, возникновению науки, в частности столь специфического органа ее развития, как университет, она была тем элементом общества, который сохранил античное наследие в области права; церковь была во главе многих экономически преобразований в Европе (роль монастырей в развитии водяных мельниц, интенсивного типа хозяйства; одни из самых первых банков в средневековой Европе создали тамплиеры).
Однако вопросы, связанные с религией, столь многогранны и столь важны, что лучше сначала обратиться к феноменам несколько меньшего масштаба, чтобы представить себе, в чем же находится отличие исторического пути Европейской цивилизации. Так, одним из самых ярких и запоминающихся образов Средневековья является рыцарство, рыцарская культура.
Г. Федотов (1991) выделял в качестве явлений, гомологичных рыцарству, следующие: самураи Японии времен сёгуната, рыцарство феодальных королевств Европы, рыцарство арабских халифатов. Он объяснял рыцарство, указывая, что оно появляется в не-имперских государствах: рыцарства не было, по Федотову, в Китае и Египте, Византии и позднем Риме. Тем самым он связывает рыцарство с периодами феодальной раздробленности, при возникновении унифицированного централизованного государства (автократии) рыцарство исчезает.
Чтобы разобраться в происхождении рыцарства, рассмотрим его классические проявления и сравним их с другими образцами. Классическое европейское рыцарство в своем происхождении связано с пересечением двух культурных явлений: феодализма и германства. Там, где феодализм был развит слабее, рыцарство не обладало четко выделенным характером. Если мы будем подробно сравнивать проявления рыцарства в Германии и во Франции, в Испании и Италии, на севере и на востоке Европы, мы увидим, что наиболее отчетливо рыцарство проявляется именно на пересечении ареалов феодализма и германства. Там, где не было германского элемента, было слабо развито рыцарство (Византия, Восточная Европа, населенная славянами). Польская шляхта - явление Нового времени, это не столько само рыцарство, сколько его отголосок; с тем же успехом рыцарями можно называть казаков, противостоящих шляхте, а вслед за ними записать в рыцари разбойников Робин Гуда и сподвижников Спартака. Княжеская дружина на Руси не была проявлением рыцарства; такая дружина существовала во всех феодальных обществах, но далеко не все вооруженные люди являются рыцарями.
С другой стороны, страны со слабым развитием феодализма также не породили рыцарства. Хороший пример - Северная Европа: населенная германскими племенами, она тем не менее не производит рыцарства, поскольку феодальные отношения там развились достаточно поздно и не приобрели особой силы. Чем далее от романского ареала, тем позднее оформляется государственность у германских племен. С другой стороны, характерный для средневековой Европы тип государственности (феодальный) получает свое наибольшее выражение именно в той германской государственности, которая построена на романском субстрате. Тем самым для создания феодального государства нужен германо-романский синтез, а не одно из этих начал в изолированном виде. Чисто-романское начало дает только империю ("раннюю империю"), а чисто-германское - племенное вождество, как этот строй называется по классификации этнографов. К объединениям последнего типа были близки так называемые королевства Британии до норманнского завоевания и первые протогосударственные образования в Скандинавии.
Представление о романо-германском синтезе используется и для объяснения некоторых других явлений Средневековья. Так, немецкий искусствовед В. Воррингер объясняет при помощи этой идеи происхождение готики в архитектуре. Сама идея о взаимодействии романских и германских элементов в культуре Средневековья очень стара, очень распространена и слабо проговорена. Воррингер писал: "Романский энтузиазм, способный достигать высшего напряжения, не теряя своей ясности, находит ясную формулировку для неясной нордической воли, иными словами, создает готическую систему" (Worringer, 1927: 96). Такая идея о романских и германских элементах требует обращения к представлению о специфических свойствах народных душ, народных характеров и в таком качестве должна быть ясно высказана. Однако сейчас надо прежде всего убедиться, что представление о соотношении романских и германских элементов в том или ином явлении помогает нам понять явления Средневековья, в том числе рыцарство.
Британия была относительно слабо романизована (романизация продолжалась только с первых веков нашей эры до V в.). В результате в Британии был слабый романо-германский синтез и не наблюдалось развития феодализма. Мы находим в Британии I тысячелетия н.э. типичное для германства общество: поначалу там существовали семейные общины, подобные тем, что мы встречаем в исключительно-гер манской Исландии. Деревни, выстроенные уже не по чисто семейному принципу, соседские общины, там возникли в VIII в. Жили в них не феодально-зависимые крестьяне, а свободные общинники. Государство было слабым, это было не королевство, а вождество, в котором власть верховного правителя относительно слаба (что также напоминает Исландию и страны Скандинавии). Феодализация Британии началась примерно с VII в., до XI в. она развивалась медленно. В IX, X вв. Британия испытала сильное датское влияние. Силы англосаксов представляли собой типичное для германцев пешее крестьянское ополчение (фирд). Датские набеги еще замедлили феодализацию, так что только в Х в. появились маноры, крупные вотчины, подобные французским сеньориям.
Начавшийся процесс феодализации был прерван норманнским завоеванием, которое принесло с собой сравнительно сильное (для этого региона, но слабое по сравнению со странами востока Европы) государство и классическое рыцарство. Над местными "королями" (= племенными вождями) Вильгельм поставил "норманнских" рыцарей (точнее, наемников и лихих людей со всей Европы, из которых состояла "армия вторжения"). Он составил крупный королевский домен, который очень медленно расходился на феодальные вотчины. Вильгельм Завоеватель установил обычай, что все феодалы держали лены от него, а не друг от друга. Поэтому рыцарство в Англии не имело развитого правового иммунитета, вассальные отношения были малоступенчатыми, лестница вассалитета была очень короткой. В результате феодальные отношения не получили столь четкого выражения, как во Франции. Следствием завоевания стала сильная централизация власти, пришлые феодалы медленно сливались с местными жителями. Центральную власть поддерживали почти все слои населения, в том числе крестьянство: центральная власть охраняла их от закабаления феодалами. Недостаток романства в Англии сказался в незначительной силе государства. Этот тезис почти не нуждается в подтверждении, когда речь идет о до-норманнской Англии, однако эта ситуация сохранилась и позже. Это можно видеть в судьбе английских вольностей, во взаимоотношении потомков Завоевателя с дворянством.
Феодализм в Англии был в значительной степени импортирован с материка; собственная феодализация была прервана норманнским нашествием, которое принесло вполне развитые феодальные порядки, но без собственных корней феодального строя. И в этом смысле рыцарство Англии было не выращенным, а импортированным, из-за чего его ожидала совсем особая судьба. Английское рыцарство классического образца сохранялось сравнительно недолго, и вскоре стало сменяться совсем другими по характеру явлениями (возникновение джентри и проч.), которые мы рассмотрим позже. Сейчас важно отметить, что на севере Европы, где романо-германского синтеза почти не было и имел место почти беспримесный германский элемент, рыцарства не было вовсе, а на западе Европы, где романо-германский синтез происходил с сильным преобладанием германского элемента, классическое рыцарство было развито относительно слабо и было недолговечным.
На востоке Европы мы также наблюдаем недостаточный романо-германский синтез и не находим развитого рыцарства. В центре Европы романо-германский синтез проходит достаточно сильно и гармонично; несколько слабее он в Германии, там лишь постепенно усиливается романский элемент. Соответственно, классической страной феодализма является Франция, в Германии также развивается классическое рыцарство, но несколько позже, но при этом оно и существует там несколько дольше, чем во Франции. Что же происходит на юге Европы?
Если на севере, в Исландии, Скандинавии и Англии, романо-гер манский синтез прошел с сильным уклоном в сторону германства, во Франции было достигнуто гармоничное соотношение и развился классический феодализм, то на юге синтез был слабее из-за превалирова ния романского элемента. Давно романизованная территория Испании быстро была захвачена мусульманами (VIII в.) и не показывает нам примера общества с германским (вестготским) государственным стилем и сильной романской культурной основой. Германство в Средние века почти не проникало далеко на юг Европы, там мы почти не наблюдаем романо-германского синтеза. Тем важнее немногие примеры такого рода. О возможностях взаимодействия романского и германского начал на юге и влияния их на тип рыцарства дает возможность судить пример Сицилийского королевства (королевства обеих Сицилий), одного из самых южных форпостов германизма.
Сицилийское королевство возникло в 1130 г. в результате захвата норманнами (Рожер II) у мусульман древней романизованной территории (Сицилии и Южной Италии). Рассмотреть этот пример интересно, так как здесь мы встречаемся с самой южной точкой синтеза германства и романства. В Сицилии и южной Италии романо-германский синтез шел с преобладанием романского элемента (что, конечно, не противоречит тому, что норманны заняли все руководящие посты в завоеванном ими государстве). Изучая Сицилийское королевство, мы обнаруживаем, что норманны воспроизвели в нем многие византийские и арабские порядки. Ничего похожего на традиционные германские государства, на германскую общину мы здесь не находим: возникло сильное, очень централизованное государство. Долгое время Сицилийское королевство было наиболее сильным и боеспособным государственным объединением в Италии. Германцы, в остальной Европе являющиеся носителями элемента феодальной раздробленности и рыцарства, не смогли здесь превозмочь восточного влияния. "Второй Франции" не получилось. Романо-германский синтез прошел с сильным романским уклоном, и возникло очень четко иерархизованное общество, с одноступенчатой системой вассалитета. Как и в Англии, феодалы получали владения только в пожизненное пользование и только из рук короля, подвассалы не допускались. Возникла объемистая система чиновников, которые осуществляли суд, надзор за порядком, управление финансами. Чиновники эти назначались сроком всего на 1 год, причем прямым распоряжением короля, так что и чиновный элемент был всецело под контролем центральной власти. Закрепощение крестьян усилилось. Армию сицилийские владыки сделали наемной и постоянной, так что рыцарство тоже было слабо выражено. Особенно ярко эти тенденции проявились при Фридрихе II. В этом случае можно видеть, что примат государственности, свойственный "восточной модели", задавил тенденцию к раздробленности, присущую германству.
Южноевропейский, романский элемент всюду вносил с собой тенденцию к абстрактно-иерархическому строению общества, к формализации правовых отношений. Именно на основе влияния романства в конце концов появляется в Европе монархия. Германский элемент несет с собой племенную организацию, которая легко перерастает в систему независимых княжеств. Взаимодействие этих начал приводит к становлению феодализма, который южнее не может возникнуть, задавленный централизацией, а севернее вырождается в во вполне неиерархическое строение, в совокупность равномощных владетелей.
Итак, мы видели изменения характера рыцарства в Европе при движении с северо-запада на юго-восток. Теперь можно обратиться к более далеким явлениям, сходным с рыцарством. Говорят о "гомеровском рыцарстве", об описании рыцарской культуры у Гомера. В "Илиаде" описаны турниры, т.е. формальные, более менее фиктивные поединки, такие, как поединок Аякса и Диомеда на погребальных играх в честь Патрокла. Воинственная греческая аристократия (койрои) образует особое сословие, то собирающееся вокруг сильного властителя (басилевса = вана, сегуна, императора), то расходящееся по пожалованным наделам.
Расширяя понятие "рыцарства" на любую воинственную аристократию, говорят о рыцарстве в Китае за тысячу лет до новой эры. Китайские "рыцари" знали рыцарскую честь и "куртуазность": в бою колесничный воин, повстречавшись с врагом своего ранга, приветство вал его; взятый в плен знатный человек мог рассчитывать на достойное обхождение. Можно вспомнить о рыцарстве в Индии, где кшатрии на боевых колесницах обменивались в бою стихами и соблюдали правила ведения боя. Иногда это сопровождалось выстраиванием классической лестницы вассалитета, как в конце периода Хэйан в Японии, иногда аристократия была менее организованной, более гомогенной, без выраженной иерархии сеньоров и вассалов. В иньском Китае, в Японии эпохи сёгуната, в микенской Греции - везде мы встречаем сходные черты: придворное вежество, весьма манерное обхождение со знатным противником на поле боя, культ героизма, состязания в красноречии, официальные поединки наподобие рыцарских турниров...
К таким аналогиям можно добавить "рыцарство" индейцев Северной Америки. Известно, что они объединялись в ордена независимо от племенной принадлежности, имели развитый кодекс чести, обряды посвящения в орден. Отсутствие связи между строением ордена и устройством племени указывает именно на "рыцароподобное" явление, а не вариант племенного посвятительного мужского культа. Члены одного ордена, имевшего сложную иерархию, не сражались друг с другом, даже встретившись во время боевых действий между разными племенами. С религией эти "индейские ордена" связаны не были - во всяком случае не более тесно, чем рыцарство с христианством. Однако все это лишь аналогии: во всех подобных случаях (японском, арабском, индейском, некоторых африканских вариациях (зулусы), аналогиях у ранних (доимперских) монголов) имеет место прежде всего групповая этика, "рыцарство" здесь является прежде всего сословием. Только в Западной Европе рыцарство связано с личным кодексом чести прежде всего.
Феодализмы в разных регионах очень сходны по своим политическим и хозяйственным особенностям и чрезвычайно чужеродны по культуре. Точно так же и рыцарство: военные и некоторые поверхностные черты сходства между рыцароподобными явлениями разных культурных регионов заставляют объединять все эти явления в общую группу, однако судьба этих образований и их влияние на другие феномены общественной жизни очень различны. При сравнении этих различных "рыцарств", военных аристократий, можно заметить, что все они объединяются некоторой формой групповой этики. Что же касается европейского рыцарства, то кроме групповой этики к "рыцарскому кодексу" примешивается еще и личный элемент в гораздо большей пропорции, чем мы встречаем это в других "рыцарствах".
Попробуем прояснить, что здесь имеется в виду. Можно провести подробное сравнение проявлений бусидо в Японии и представлений о должном поведении рыцаря в Западной Европе. Я укажу здесь только на один пример, достаточно типичный; многочисленные другие примеры похожи на него. Сравним поведение рыцаря Эрека из средневекового романа "Эрек и Энида" (Кретьен де Труа, XII в.) с поведением японского самурая. Напомню, Эрек решил доказать, что он настоящий рыцарь, после чего отправился на поиск приключений из своего замка, где он жил в почете и безопасности, выполняя все свои вассальные обязательства. Описываются многочисленные подвиги Эрека, равно героические и ненужные, вызванные тем, что он один, без охраны, проезжает по разбойничьим дорогам, вызывая на битву каждого встречного. Этим Эрек доказывает, что он способен вести себя, как рыцарь истинный, безупречный, идеальный...
Дайдодзи Юдзан из семьи Тайра (1639-1730) оставил своим потомкам "Будосёсинсю" ("Наставление вступающему на путь воина"). В этом произведении он описывает правила поведения идеального самурая. В частности, о самурае он пишет: "Ему следует помнить, что довольно трудно судить, в какой момент он более всего потребуется господину. Вот почему самурай должен беречь свою жизнь и не тратить ее на еду, вино и женщин. Настоящий самурай будет жаждать продлить ее хотя бы на день, если он знает, что может сделать что-то еще для своего господина... Тем более он будет помнить, что вступать в бессмысленные споры и поединки, убивать своих друзей и знакомых, рискуя собственной жизнью - это верх несправедливости и предательства". Поведение идеального рыцаря Эрека с точки зрения самурая - не просто глупость, а "верх несправедливости и предательства" по отношению к господину, который, по японским понятиям, лишился службы Эрека во время выполнения им своих подвигов. Дайдодзи Юдзан продолжает: "Ныне каждый воин обязан... знать, что предназначение самурая... только в том, чтобы сделать все возможное и невозможное для своего господина и отдавать этому все свои силы". А идеальный европейский рыцарь на протяжении всех своих странствий не вспоминает о службе господину; европейский господин должен за особое счастье почитать, что у него есть такие героические вассалы, составляющие честь рыцарского сословия. От самурая требуется конкретная служба, он живет ради нее; идеальный рыцарь прекрасен тем, что он существует, никаких обязанностей, кроме следования своим глубинным импульсам, на него не накладывается.
Примеров подобного рода, повторю, множество. Можно взять историю Парсифаля или жесты о Гильоме Оранжском и сравнить их с гораздо более древними, нежели процитированный, японскими текстами ("мемуарами" самураев XII-XIII, XIV вв., например Ходзё Сигэтоки или Сиба Ёсимаса). Идеал рыцарства - безудержность и беспредельность, идеал самурая - расчетливая бережливость, удержание равновесия: "Самурай... не имеет права навсегда опозорить свое имя, слишком бережно относясь к своей драгоценной жизни. Но с другой стороны, считать свою жизнь лишь пылью и прахом и бездарно растрачивать ее не менее постыдно" (Ёсимаса).
Всюду мы находим в идеале рыцарства служение не лицу, а идее (анахронично назовем это так), некоторую "неразумную", чрезмерную, не оправданную обстоятельствами храбрость - а в идеале самурая встретимся с идеей преданности господину, службой ему даже в мелочах, подчиняющей все устремления идеального самурая, ограничивающей даже его героизм и презрение к смерти: служба и верность господину выше подвига. Западноевропейский рыцарь обладает личной этикой; служба королю не может остановить героя на его пути к подвигу, он может показаться со стороны безумным, глупым, неуместным (Парсифаль) - это неважно, лишь бы он сам был уверен в чистоте помыслов и необходимости своего пути. Напротив, упомянутый Юдзан пишет: "Приходит воин или уходит, сидит он или стоит, он должен держать себя так, чтобы его поступки и манеры соответствовали тому, что ожидают от самурая". Тому, что ожидают - личные особенности тут неуместны, это просто невоспитанность.
Итак, для западноевропейского рыцарства в первую очередь характерно понятие личной чести. Для японского самурая определяющим являлось чувство сословной чести (гири). Надо подчеркнуть, что японские авторы, когда они анализируют путь воина (бусидо), выделяют именно сословную честь как определяющее этическое начало. Например, работавший в XVII в. Ямага Соко, разработавший целую доктрину, определяющую цели и задачи самураев в жизни современной ему Японии, полагал традиционным для самурая (и нуждающимся в очищении и обновлении) именно гири, сословную честь.
Г. Федотов верно подметил ограничивающее рыцарство временное условие: если в пространственном аспекте рыцарство ограничено пересечением феодализма и германства, то во временном - стадией истинного феодализма, феодальной раздробленности. Любая государствен ная централизация, тем более доведенная до стадии абсолютистской империи, препятствует функционированию рыцарства. Государствен ный контроль не может смириться с личными установками, существенными для рыцарства. Поэтому верно и другое указание Федотова, поддержанное многими авторами: в феодальной Европе существовало специфическое двоевластие церкви и государства. Это разделение властей, придававшее феодальному периоду в Западной Европе особое разнообразие (в отличие от Восточной Европы и мусульманского мира) способствовало развитию рыцарской культуры.
Помимо очень важной черты, отделяющей классическое европейское рыцарство от подобных явлений - основополагающее значение личного кодекса чести - существуют другие сравнительно мелкие стилистические черты, хорошо различающие внешне сходные явления. Например, устойчивой чертой западноевропейского рыцарства является неприязнь к торговле, к ведению собственного дела; качества, требуемые при занятии торговлей, недостойны рыцаря. Известно, что это чрезвычайно устойчивое убеждение сохранялось и в далеких производных истинного рыцарства, например, в мировоззрении российского, да и западноевропейского, дворянства. Контрастной чертой является мировоззрение "арабского рыцарства": праведность доходов от торговли никогда не ставилась под сомнение в исламе (сам Мухаммед и многие его сподвижники были торговцами). Естественно, складывающаяся культура профессиональных мусульманских воинов в очень существенных чертах отличалась от рыцарской культуры.
Выше были указаны явления, лишь внешне сходные с рыцарством, и дано объяснение рыцарства как взаимодействи я феодальной культуры и германской народной души, германского характера. Феодальная культура - это следствие из свободного договора о службе в обмен на землю, который заключал вассал с сюзереном. Поскольку это был именно договор, и с обеих сторон присутствовали свободные люди, возник целый пласт особых феноменов культуры - рыцарская честь, рыцарское слово, нормы поведения рыцаря, место данного лица в иерархии вассалитета (местничество), особые знаки, аллегории и символы, указывающие на это место (гербы, родословные и т.п.). Показателем того, что рыцарство - в первую очередь культурное, а не политическое, не военное явление, было то, что рыцарь должен был получить посвящение, одного рождения в знатной семье было мало. Рыцарство создало ритуал средневеково го европейского посвящения, аналогичного посвящению, известному в мистериях древности (ступени: паж (далее - иногда конюший), оруженосец, рыцарь), выработало культурный идеал (рыцарь - защитник слабых, держит слово, верен сеньору, бесстрашен, служит церкви и т.д.).
Влияние европейского Посвящения на культуру и историю Европы никак не меньше, чем влияние иных мистерий на судьбы соответствующих стран (элевсинских на Грецию, мистерий друидов на кельтическую Европу, египетских мистерий на Древний Египет и т.д.). Поэтому рыцарские "романы" Кретьена де Труа могут быть прочитаны как описание пути посвящения. Посвятительная традиция в Европе того времени передавалась трубадурами и менестрелями, творцами народных песен и легенд. Эта традиция посвящения была еще жива в XVIII веке, к ней обращался Гете. Во многом из глубинных источников посвящения истекали те импульсы, которые сделали европейское рыцарство столь непохожим на другие воинственные аристократии мира.
Другой исток рыцарства - германский народный характер. Это понятие в рамках сложившегося тезауруса исторических терминов пояснить очень трудно, поскольку психология народов после нескольких робких и не слишком удачных попыток (например, Вундт, Трёльч) сейчас пребывает даже не в зачаточном, а в никаком состоянии. То, что во второй половине ХХ века называется "изучением национально го характера", выглядит абсолютно беспомощным (Comparing Nations, 1966). Обзор можно найти у П.А. Сорокина (1990).
У народа, помимо цели самосохранения и размножения, имеется определенная роль в мировой истории, национальная идея, определяющая смысл его существования и являющаяся частной целью с точки зрения более общей развивающейся системы - человечества. Эта идея подавляющим большинством представителей народа обычно не осознается, что не мешает ей быть реально действующей силой.
То, что народный характер (если понимать его как то, что напечатлевает в людях народная душа) является чем-то реальным, удобно осознать на примере другого явления - языка. Все представители определенного народа говорят на своем языке, но лишь немногие осознают правила этого языка, тенденции его развития, его место среди других языков мира. Некоторые люди плохо, недостаточно знают родной язык, однако это не мешает признанию объективного существования языка в мире. Встречая косноязычного человека, мы не делаем из факта этой встречи выводов о том, что язык - выдумка. Точно так же и народный характер не становится выдумкой от того, что люди в разной степени его воплощают.
Народный характер не является случайной совокупностью душевных черт, целиком определяемых внешними историческими событиями. Внешняя история влияет на него, но в том же смысле, как и на отдельного человека: характер воспитывается, бывает, ломается, но он не является только отражением внешних событий. Народный характер, как и язык, структурен, у него есть свое сложение и свои внутренние взаимосвязи. Языки разных народов мира очень не похожи друг на друга, и не только по формальным признакам, выражаемым в грамматике, фонетике и лексике, но и по глубинным своим основам, по самому своему духу. Любой человек, знакомый хоть с одним иностранным языком, не может не заметить, что разные языки не только по-разному выражают одни и те же содержания, одни и те же мысли, - различие языков идет гораздо глубже, сами мысли по-разному выстраиваются на разных языках. Существуют мысли, которые нельзя с равным успехом думать по-английски и по-русски, одному строю мыслей язык способствует, другому - нет.
Характер народа отражается в его языке; однако язык - сложное образование, этот духовный организм выполняет много различных целей, и поэтому его нельзя считать беспримесным отражением национального характера. И все же, помимо политической истории, бурления демографии и причуд взаимодействия культур, мы можем различить в языке некоторые аспекты, указывающие на его связь с национальным характером. В этом смысле интересно вспомнить историю международных языков: историю их возникновения, путь, которым они выходили на международную арену, сферу деятельности, которые эти языки предпочитали обслуживать.
Первыми международными языками, о которых мы можем вспомнить, являются арамейский и пиджин-греческий: койре. О них мы знаем пока недостаточно. Следующий международный язык - латынь - в качестве международного языка функционировал в основном тогда, когда латынь стала мертвым языком, языком мертвого этноса. Это очень интересный и характерный факт, многое говорящий о латинской культуре: латынь выполняла функцию международного языка, когда она никому не была родным языком. Распространялась латынь в обществен ном организме из центра к периферии, от элитарных структур (высшие иерархи церкви) к более широким слоям (язык ученых, образованного общества). Эта роль латыни роднит ее с шумерским языком: шумерский стал мертвым к середине II тысячелетия до Р.Х., но и через сотни лет служил языком религии и науки.
Конечно, этот процесс не был столь прямым, как об этом можно сказать в немногих словах. Латынь была чрезвычайно широко распространена к XII в., а уже к XIII она начала погибать уже и в качестве мертвого языка. В это время стали гораздо реже появляться поэтические сочинения на латыни, которыми был столь богат еще XII в. Латынь становится все более штампованной, ходульной, теряет последние черты живого языка. К концу XIII в. латинская литература погибла почти полностью, сменившись литературой на национальных языках. В большинстве стран латынь не была распространена очень широко, и все же сфера ее применения значительно расширилась за время ее существования в качестве международного языка, и распространение это шло именно от центра общества, его наиболее элитных структур, к более разнообразным и периферическим слоям. Дальнейшее существование латыни характеризуется все большим сужением круга говорящих на ней, пока к XVIII в. латынь не стала специализированным языком ученого сословия и уже в этом качестве окончательно потеряла массовое распростране ние. Сейчас остались лишь жалкие рудименты использования этого языка в юриспруденции, медицине, при создании таксономических описаний в ботанике; помимо того латынь сохраняется как язык религиозных песнопений и проповедей в католических странах.
Затем был не очень отчетливый период международного господства французского языка, а затем международным и общепризнан ным средством межнационального общения стал английский язык. Первое, что очевидно при сравнении английского с латынью в этой функции: английский - это язык живого этноса. Латынь в качестве международного языка была мертва и справедлива: для всех почти в равной мере чужая, равнодоступная, немного ходульная. Английский выглядит совершенно иначе: это действительно язык господствующей в политическом и хозяйственном отношении нации, язык, который является родным для многих сотен миллионов людей. В этом смысле это пристрастный язык международного общения: одни дышат им, как воздухом, для других он оказывается неудобоговоримым. История становления английского в качестве международного также совершенно отличается от истории латыни в этом качестве. По сути английский стал международным после второй мировой войны, уже в середине ХХ в. Проник он в эту сферу не из элитных слоев общества, а напротив, он захватывал общение от периферии общественного целого и двигался к центру. Сначала, еще в XVIII, XIX вв., английский распространялся на периферии ойкумены, он стал языком мореплавателей и торговцев. Миллионы людей стали говорить на нем, потому что это был язык британской колониальной империи. Для множества людей говорить с белым стало означать говорить по-английски. Постепенно люди разных племен, все более часто встречаясь на перепутье дорог современной цивилизации, стали говорить на равно незнакомом международном английском. Родились сотни пиджинов и креольских языков, основанных на английском. Затем, уже во второй половине ХХ в., английский из торговой периферии захватил центральные области культуры, торговый язык стал универсальным межнациональным языком, в том числе - языком мировой науки, сменив в этом качестве немецкий язык.
Мы видим, как в одном случае властвует центр, распространяясь на периферию, и это происходит именно в отражениях греко-латинской эпохи, и заканчивается в новую, германскую эпоху. В германские же времена, напротив, периферия властвует над центром. Такой характер движения культурных явлений действительно составляет важную характеристику эпох. Пример с языком - не единственный. В греко-латинскую эпоху властвовали центральные тенденции в культуре, заимствование нравов шло из центра к периферии: дворянские обычаи, представления о чести и красоте шли от более элитарных слоев в более широкие массы. В Новое время идет обратный процесс: распространяется культура низов, масс, захватывая центральные области культуры. Так распространяется культура жвачки и рока, система эстетических вкусов и правил поведения. Эпохи устроены по разному; различие между ними подобны различию между хвойным деревом или кустарником - и лианой, вьюнком. Хвойное дерево "держит вертикаль" за счет мощно развитых центральных элементов, периферия в виде листьев слаба, а у вьющихся растений, напротив, слабая центральная тенденция не обеспечивает самостоятельного роста по вертикали, листовой процесс подавляет центральную тенденцию. Эти растения сложены по-разному, в одних господствует центральная тенденция - в других периферическая.
Точно так же, как мы можем нечто почувствовать о национальном характере народа, обратив внимание на его язык, мы можем судить об этом характере по многим другим явлениям культурной жизни: философии, религии, искусству. К настоящему времени почти сложились образы национальных характеров некоторых народов древности - в первую очередь потому, что упомянутые проявления культурной жизни этих народов хорошо известны, а также потому, что наша цивилизация продолжает работу этих народов, мы в какой-то мере изнутри можем судить об их национальных особенностях.
Греки развили определенный этап того, что можно назвать рациональностью - определенную рациональную пластику. Эта рациональ ная пластичность в равной мере проявляется как в греческой философии, так и в скульптуре и архитектуре. Причем равномощных образцов того и другого (такой философии и такой скульптуры) человечество более породить не смогло - греческая скульптура является настолько идеально-превосходной, что можно говорить о том, что искусство скульптуры прошло через свою вершину и поневоле является с тех пор пережитком, оставаясь педагогически полезным навыком в области пластицирования чувственного мира, неспособным сравняться с греческими шедеврами. Также и греческая философия является непревзойденной - никто за две тысячи лет не написал лучших философских диалогов, чем Платон, не создал ничего равного философии Аристотеля. Это показательный факт - никакой интеллектуал не может приблизиться к этим шедеврам философской мысли. Философия стала иной и достигла многого в схоластике и в немецкой классической философии - но это уже не та философия, что осознавалось, например, Хайдеггером.
Эта особенность греческой души в интеллектуальной жизни проявилась в создании общих понятий. Современная культура, полагающая понятия произвольными ярлыками, не представляет себе, как в действительности должна идти работа с понятиями. Важно заметить, что почти все наиболее общие философские категории, описывающие мир, созданы греками. Понятия природы, истории, сущности, существования, потенции, энергии и множество других, даже таких современных, как понятие атома - вылеплены греческим национальным гением. Современная культура не умеет порождать общих понятий, и она живет, заимствуя уже сделанные греками понятия, по наивности полагая их "очевидными" и "само собой разумеющимися". Вообще история развития понятий, взятая со вниманием к производящему их народу и эпохе, может быть очень интересной. Например, было бы занятно сравнить с греческими понятиями мир современных германских понятий; важно выделить те общие понятия, которые принесла современная культура в "понятийную копилку человечества" (такие, как энтропия, информация, система, множество, элемент множества и проч.).
Можно отметить, что другие народы, не относящиеся к греческой культуре, но столь же или даже более древние, создавали общие понятия существенно иным образом, чем греки или германцы. Можно обратиться к общим категориям, выработанным китайской, индийской цивилизациями. При всем несомненном величии и изощренности индийской логики и философии, "индийские" понятия прежде всего интуитивны. Вспомним: атман, брама, пуруша, саттва, раджас - при всем развитии индийской логики это прежде всего интуитивно постигаемые, а не логически определяемые понятия. В определенном смысле их нельзя знать и выучивать - их надо чувствовать.
Еще в раннем буддизме тхеравады обсуждались отношения языка и истинной реальности (татхата). Буддийские логики пришли к пониманию того факта, что "истинная таковость" (бхута-татхата) не может быть объяснена с помощью слов или постигнута с помощью мыслей, поскольку все объекты феноменального мира представляют собой лишь временное сочетание дхарм. Это учение получило дальнейшее развитие в махаяне, где оно выражено с чрезвычайной настойчивостью и последовательностью (труды Нагарджуны, I в.): истинная реальность невыразима, поскольку абсолютна и охватывает собой все. Логический анализ привел Нагарджуну и его последователей к выводу, что любое высказывание об объекте является неправомерным, так что единствен ным средством познания является интуиция (санскр. "праджня").
Обратим внимание, что в Индии эти проблемы обсуждались при помощи рациональных средств, и в результате рациональных рассуждений индийские философы (Нагарджуна, Чандракирти и основанная им школа мадхьямиков-прасангхиков) приходили к выводу о невозможности рационального познания мира. Современные исследователи этих проблем часто сближают индийскую философию с теми или иными построениями западных философов, критически относящихся к возможности познания. Однако это очень далекие точки зрения - исходные интуиции индийской мысли и критические построения западных философов. Вернее было бы понять, что люди той эпохи так ощущали мир, они могли видеть, что понятия возникают в них именно интуитивно. Можно вспомнить, что даже достаточно хорошо развитая индийская математика (и в том числе геометрия) обходились без доказательств в нашем современном смысле. Геометрические истины "усматривались" и иллюстрировались примерами, но не доказывались.
Если мы обратимся к еще более древнему слою культур, двинемся далее на Восток, мы столкнемся с китайской культурой, в которой эти вопросы решены так же, как в индийской (понятия интуитивно постижимы), но это не является результатом рациональных рассуждений. Китайские понятия обладают свойством интуитивности в еще большей мере, чем индийские: дао, дэ, ли, ци, жень произведены из глубочайших интуиций, и давать им определения, раскрывать эти понятия, как это принято в европейской интеллектуальной жизни, - означает портить их, делать из них то, чем они не являются. Ничего сравнимого с индийской логической и философской школами мы в Китае не находим. Можно выразить эту ситуацию таким образом: понятия для китайцев были в еще большей степени интуитивны, чем для индусов, так что не возникало даже возможности их рационального анализа.
Мастерство греческих понятийных скульпторов и состоит в том, что они умудрялись гармонично совместить интуитивно-чувственную сторону понятия, без которой оно мертво, и структурный аспект, позволяющий понятия разлагать, соподчинять, определять, ставить во взаимосвязь. Греческие понятия подобны лучшим образцам греческой архитектуры и скульптуры, они построены, но естественны. Современные понятия, те, что произведены в последние века, страдают пустотой, - за ними ничего не стоит. Это чистые понятийные формы, они целиком исчерпываются определениями этих понятий. Понятия - это рабочие инструменты в познании мира. При этом греки, когда они ваяли инструмент, заботились о том, чтобы он подходил к той задаче, для решения которой он предназначен, и потому наделяли его частицей содержания задачи. Современные же понятия сочинены людьми, они также созданы для работы, но совершенно произвольным образом, так что не существует никакой гарантии, что эти инструмен ты действительно пригодны для познания мира, что они принесут пользу, а не запутают работника. Рассматривая эти разные ступени понятийной жизни народов, можно сказать, что народы, более древние, чем греки, понятия рожали, греки свои понятия ваяли, а современные люди их складывают. Греки в описанном выше ряду культур занимают срединную, равновесную точку между несказуемыми и глубоко содержательными понятиями китайцев и рациональными, формально-ясными и внутренне пустыми понятиями современного европейского человечества.
Тот же ряд последовательного изменения отношения к некоторому содержанию в ряду культур можно при желании обнаружить и в иных областях культуры. Например, можно вспомнить то, каким образом воспринимался труд художника в Китае. "Свойства мастера и творческого процесса содержат важнейший общий элемент: отстраненность от индивидуального момента в творчестве. Художник выступает в роли инструмента Абсолюта, Бога, а творчество его предстает как исполнение. Оно словно бы не создает образы, а обнаруживает их" (Завадская, 1975: 268). Конечно, и современный художник может высказаться таким образом ("Тщетно, художник, ты мнишь, что своих ты творений создатель..."), но одно дело - определенная индивидуальная позиция художника и даже целой художественной школы, и совсем другое - общий характер искусства целой культуры. В Греции мы находим сочетание привнесенной из божественного мира идеи и мастерства художника, которые, сотрудничая, порождают произведение искусства. Современное европейское искусство, как это неоднократно отмечалось, занимает в этом ряду позицию, в определенном смысле противоположную китайской; можно вспомнить геометризм Дюрера, работы по перспективе мастеров Возрождения. Сегодняшняя живопись, возможно, не является искусством математическим, но зато она уж точно является искусством экспериментальным. То, что началось с французского импрессионизма, привело к расцвету "абстрактного" искусства и в конечном счете к краху искусства ХХ века, возвращению его на тысячелетия назад, - весь этот пласт событий здесь не рассматривается; этот совершенно особенный ряд явлений культуры требует отдельного разговора.
Эта особенность греческого народа - гармоничное совмещение природно-данного и привнесенного человеком - проявлялась и в образовании. Греком был тот, кто прошел греческое воспитание, кто обнаженным занимался в палестре, кто ваял свое тело, занимаясь атлетикой. Телесная скульптурность была положена в основу самоопределения народа. Лепка собственного тела воспринималась греками как осуществление своей личности, тело мыслилось в идеале как ожившая прекрасная статуя. Плотин писал: "Не уставай лепить собственную статую" (Enn., I,6,9). Такого афоризма о воспитании не мог бы породить иной народ. Скульптурность, рациональная пластика, была специфической чертой греческого национального гения, ею наполнены в равной степени воспитание и искусство, а также и сама греческая мысль, даже в самых, казалось бы, абстрактных ее проявлениях.
Римляне относятся к той же, что и греки, исторической эпохе, и в определенном смысле они работали в той же области, что и греки, однако совсем иным образом. Достижения римского народного характера также относятся к сфере над-человеческой, и в каком-то смысле - к сфере создания понятий. Но если греки создавали понятия о природе, о мире и космосе, если их понятия помогают выстраивать вокруг нас природный космос в надлежащем, благолепном порядке, то римский народ развил понятия о человеческом мире, создал симфонию человеческого космоса, которая, разумеется, звучит совсем иначе, чем космос природы.
Римляне разработали право, развили чувство права. Опять же, римское право является непревзойденным в чистоте правовой мысли, достигнутой в Юстиниановом кодексе. Несмотря на всю скрупулезность китайского учения о государстве, на работы правовых школ в Индии (миманса), Восток не создал ни классификационных схем государственного устройства, ни рационализированной системы права. Вся послеримская европейская цивилизация питалась в своем развитии правовых институтов римским правом. Естественно, не следует полагать, что обычный римский колон полагал смысл своей жизни в развитии римского права. Но национальная идея Рима была именно такова, и это то, что осталось от римской жизни в веках. Недаром существенным признаком для развития различных государств Европы является степень их знакомства с римским правом. Можно даже высказать следующее утверждение: как греки открыли человечеству мир общих понятий, как германцы явили непобедимый мир воли, так римляне построили основы государственности.
Антропологи выделяют несколько стадий политогенеза. Сначала то, что когда-нибудь разовьется в государство, являет собой "chiefdom", вождество. В этом случае в племени выделяется только вождь с группой помощников, остальная община не дифференциро вана. Следующим этапом, следующим членом политогенетического ряда называют сложное вождество; это объединение простых вождеств, над простыми вождествами стоит общий вождь, но по-прежнему нет никакого "аппарата власти". Следующей стадией является "раннее государство" - многоступенчатая иерархически организованная административно-политическая структура, основанная на клановых и внеклановых связях патронов и клиентов, обеспечиваю щая управление обширной территорией с этнически гетерогенным населением. Таковы протогосударства, в частности раннефеодальные империи (Карла Великого, Оттона, Великоморавская держава IX в., империя Кнута Великого, ранние халифаты, китайская империя, империи майя, ацтеков и т.д.). Чтобы не путать этот этап с настоящим государством, важно подчеркнуть, что властный аппарат не является самостоятельным, аппаратчики еще не стали профессионала ми. Власть зиждется еще в значительной степени на личных отношениях, отношениях патрона и клиента, на личной зависимости. Так, Римская империя при Августе имела госаппарат из императорских вольноотпущенников; империя Карла Великого управлялась им, как личное хозяйство, "домашними методами". Обычно такие "ранние государства" очень неустойчивы и существуют 1-2 поколения, затем на смену одной династии приходит другая, или наступает стадия раздробления этого протогосударственного образования, и образовав шиеся "куски" на новом этапе объединения могут войти в новое государство, занимающего примерно прежнюю территорию, или оказаться включенными в несколько различных протогосударств.
Римляне не просто создали одну из самых долговечных империй на Земле, не просто объединили в одной государственной ("ранне-госу дарственной") форме множество народов. Выше были перечислены некоторые ступени развития государственности. Перечислены они таким образом, как будто они в какой-то степени предсуществуют, как будто эти типы государственного устройства, эти способы общежития людей уже есть, а люди только заполняют свободные ячейки, по мере размножения заполняя один тип обществ за другим. На самом деле государство приходилось придумывать, оно не складывалось само собой. По мере того, как опыт постройки государств становился все более обширным, люди все лучше понимали, как эта вещь делается, так что теперь может показаться, что вождество, сложное вождество (варварское королевство) и прочие стадии государственности получаются сами собой, как следствия из фактов завоеваний или наследований. Но эти формы общественной жизни когда-то открывались и обживались, дело это было новое и трудное - гораздо более трудное, чем запуск космического аппарата. И вот после долгих попыток появился народ, одаренный настоящим талантом государственного строительства. Это не значит, что римляне "с рождения" умели строить государство, что оно появилось у них сразу. Совсем нет, они учились на своих и чужих ошибках - но как учились! До сих пор римская история является прописью государствен ного устройства общества, она читается не как случайное блуждание между разными типами общественного строя (так, между прочим, прочитывается политическая история Древней Греции), а как целенаправ ленное накопление опыта и осознанное его применение.
Римляне создали краеугольный камень государственного устройства, создали (или значительно усовершенствовали, что в данном случае неважно) общественный институт, на который может опираться государство: право, систему справедливых законов. В каком-то виде эта система развита у всех протогосударств, но римляне с их политичес ким талантом создали новое качество, они выстроили из законов государство, как греки построили из понятий мировоззрение. Может быть, можно сказать даже следующим образом: есть единственное в мире образование, которое можно называть предшественником всего современного государственного устройства - Римская империя. Другие сходные образования настолько далеки от современных государств, что применять к ним даже определение "раннее государство" неверно; они "государства" только по функции (власть, армия, налоги), а не по конкретному способу выполнения этой функции и потому не гомологичны современным государствам, а аналогичны. Может быть, даже полезно было бы изобрести ряд терминов, указывающий на функционально подобные государству структуры в прежних обществах. Совсем не случайно тип государства, зародившийся в Риме, не имеет соперников и заимствовался на протяжении остальной истории различными народами.
Мы можем рассмотреть один пример, на первый взгляд противоречащий высказанному утверждению. Мы знаем, каким было римское право, мы знаем также, в какой степени оно наследовалось затем германской Европой, то есть что считалось римским правом в последующих веках (это до некоторой степени разные вещи, ведь различают же аристотелизм Греции и "школьный" аристотелизм Средних веков). И вот мы видим, что унаследованное Европой римское право основывалось на законах, а в Британии развилась совсем иная судебная система, основанная на прецедентах. Действительно, в Британии римское влияние было минимальным и почти иссякло к V-VI вв. Однако судебная реформа Генриха II указывает, что и здесь влияние романской культуры имело место. Генрих создал королевский суд, к которому тяжущиеся могли апеллировать (за особую плату) вместо местного суда. Генрих организовал институт странствующих судей; такие судьи применяли розыск и допрос согласно римскому праву. То есть местная система права была традиционной, германской (судебный поединок; ордалии), а королевский суд основывался на римском праве. Но важно также и добавление, сделанное королем: в тяжбах каждая из споривших сторон могла добиваться вызова в суд свидетелей происшедшего, обычно их было 12 человек. Под присягой свидетели показывали, что им известно, и на основе их показаний судья решал спор. Отсюда возник суд присяжных. Это добавление к системе римского права сделано под влиянием древних германских обычаев. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить королевский суд с исландским тингом, а также собранием германских жрецов-троттов, также коллегией из 12 человек решавших судебные дела. Аналог суда присяжных в античности, афинская гелиея, состоявшая из 6000 членов, являлась параллельным образованием; точно так же, как в Средние века можно найти в каждой стране гомолог сословно-представительно собрания (Генеральные штаты, Земской собор), так и в древних индоевропейских племенах можно найти независимо развившиеся гомологи суда присяжных. В том числе и в Риме судебный процесс включал опрос свидетелей, другое дело, что там это было сравнительно второстепенной деталью, а в Британии эта периферийная черта выросла в центральное звено всего судебного процесса. Так и в отношении источника законодательства: разумеется, и первые римские законы были формализованным обычаем, прецеденты учитывались и в римской судебной практике. Прецедентное право вообще является одной из самых древних форм права (в древнем Китае чиновник, разбирая дело, выносил решение на основе записей о существующих прецедентах). Однако основной пафос римского права состоял в строго логичном описании жизни человеческого общества с помощью законов. Римское право представляет в этом смысле аналог математики: это система аксиом и их следствий, непротиворечиво описывающая человеческий общественный космос. Одна из периферических деталей этого космоса приобрела в Британии особенное значение, разрослась и стала определяющей: система законов стала (точнее сказать - осталась) прецедентной. Вместо строго-логического, универсального и всеприменимого римского законодательного корпуса в законодательную систему встроена очень древняя, традиционная и в данных условиях очень практичная система, работающая в британских условиях ничуть не хуже, чем римское право.
Германское добавление к системе римского права сделало английскую юстицию отличающейся от континентальной. Конституция, которая впоследствии образовалась в Англии, была открытого типа: разрешено все, что не запрещено, в отличие от системы оговаривающих разрешенное законов, как было на континенте. В процессе судебной практики присяжных стало вырабатываться общее право - ведь судить только по римским законам было невозможно. Это общее право возникало на прецедентной основе, что составляет особенность британского судопроизводства. В целом такая правовая система обладает меньшей пригодностью для нужд сильного централизованного государства, чем иерархическая закрытая система континентального типа. Но в том-то и дело, что государственность в Англии традиционно была слабее, чем на материке, и эту слабость Новое время обернуло силой, сделав Англию родоначальницей "свободного общества". Тем самым постепенные нововведения в систему римской государственности, которые были сделаны в Англии исходя из местных условий, привели к существенному отличию ее развития от континента, где в значительной степени была скопирована система римского права и римского государственного устройства. Одной из важных черт этого особенного британского устройства правовой и политической жизни по сравнению с континентом, копирующим римскую правовую жизнь, стало относительное ослабление государственного элемента; различные сферы общественной жизни - культура, экономика - развивались в Британии без того преизбытка импульсов государственности, который характеризует их развитие на континенте.
Итак, можно сказать, что римляне обладали особым талантом - политическим, талантом в области управления государством. Дальнейшие весьма существенные преобразования государственной сферы, которые наступили уже в Новое время, являются логическим следствием римской политической системы. А именно, римляне вместо обычаев, памятных всем членам общества, кроме декретов вождя или императора, даваемых по случаю, разработали универсальную систему права, безличную в том смысле, что применяться она должна формально, без оглядки на личные отношения. Безличный характер права со временем претворился в особый тип государственного аппарата, который создали германские народы Нового времени. Римляне в значительной степени "сделали" такую вещь, как государство, их гений лежал в сфере государства и права, и в этом с ними не может сравниться ни один народ.
Кельты. История римлян и греков хрестоматийна, и характер их народов достаточно ясно прочитывается из истории. Нужды нет, что эти народы - греки и римляне - уже исчезли. То дело, которое они делали, нашло явное продолжение в дальнейшей истории. Вся историческая наука до XIX в. включительно была выстроена таким образом, чтобы продемонстрировать преемственность истории Нового времени к истории греко-римской цивилизации. Так что "деяния римлян" являются прописью исторической науки. Здесь важно обратить внимание именно на этот факт очевидной преемственности: то, что сделали греческий и латинский народы на протяжении тысячелетия, не пропало даром, мы можем с очевидностью утверждать, что сейчас пользуемся их наследием - и поэтому так сравнительно легко определяем черты их национального характера.
Однако многие другие народы существуют совсем иным образом, их вклад в историческое развитие вовсе не очевиден. Народы, которые жили севернее области распространения латинской цивилизации, рисуют перед нами совсем иную картину исторического бытия. Прежде всего мы замечаем, что это древние народы; как индоевропейские племена, германцы и кельты не моложе греков и римлян. Однако их образ выглядит совсем иначе; в то время как греки и римляне раскрываются на арене истории, творят события, исходя из народной души, - кельты и германцы в это время как будто спят. Когда они выступают перед нами - в момент противостояния Римской империи - они выглядят как совсем молодые народы, как народы, история которых по сути еще не началась. Это вовсе не субъективная оценка, основанная на неполноте наших знаний. Выше уже говорилось о том, как определяется одновременность и как определяется собственный возраст явлений. Мы с достаточной уверенностью можем предположить, что внешне оцениваемый возраст германских и кельтских племен с одной стороны, и возраст греков и латинян с другой, - примерно одинаков. Однако этот возраст не является собственным возрастом кельтов и германцев, это лишь внешний взгляд на них. Если же мы обратимся именно к тому, какими они вышли на арену истории, какими они столкнулись с римлянами, мы можем увидеть, что это действительно были очень молодые народы, народы с огромными силами, с значительной потенциальной энергией, которые, однако, еще не претворяют эту энергию в действия. Относительно германцев мы можем утверждать это с уверенностью: ведь мы знаем, как в дальнейшем сложилась их история. За время известной нам истории германцы взрослели, они многому научились у римлян и не только у них, они создали собственную цивилизацию, в которой мы сейчас и имеем счастье проживать. Кельты же сошли с исторической арены.
Народный характер кельтов в существенных своих чертах прочитывается именно из сопоставления этих фактов: молодой народ, полный потенциальной энергии, достаточно быстро исчезает, не совершив ничего внешним образом значительного. Такие ситуации принято объяснять "случайностью"; однако кельтов никто не истреблял. Область их расселения была столь широка, что нельзя сказать даже, что они были завоеваны. Они именно "сошли с исторической арены", что подразумевает собственное действие субъекта. Когда мы встречаемся в истории с таким явлением - когда полное сил образование незаметно и без особых причин исчезает, - мы можем обратить внимание на это и проследить, куда перешли те силы, которые раньше жили в данном историческом теле.
На примере истории народа кельтов можно видеть, что происходит, когда определенным образом исчезает национальная идея. Первые следы кельтов обнаруживаются еще в конце II - начале I тысячелетия до Р.Х. А к рубежу новой эры кельты угасают. Кельты пожертвовали своей национальной идеей, и как национальная культура они исчезли - хотя люди, принадлежащие к этому народу, еще существуют. Теперь кельты - лишь остаток, включенный в задачи, выполняемые иными народами. Чрезвычайно симптоматично, что это очень быстрое изменение жизни народа произошло прямо перед началом новой эры. При этом кельтская жертва, по-видимому, и является целью кельтов, смыслом жизни этого народа. Определенные особенности кельтского культа, мистериальной жизни, а также особое устройство их общества привели к тому, что те силы, которые были у этого молодого и энергичного народа, влились в христианство, что еще достаточно отчетливо прочитывается в средневековой литературе, питающейся кельтскими мотивами.
Кельты пришли в Европу примерно за 1500-1000 лет до Р.Х. и занимали ее всю в широтном протяжении - от Британии до Малой Азии. Дойдя до крайнего запада Европы, кельтские племена начали обратное движение; они проникли в центральную Европу, в Подунавье и Паннонию, и есть основания полагать, что и в Малую Азию они вернулись уже после того, как дошли до океана, - в Малую Азию они пришли с запада. Характерной особенностью народного духа кельтов было совсем особенное соотношение в нем трех сфер общественной жизни. Государственная жизнь кельтов была даже по сравнению с древними германцами достаточно ослабленной. По-видимому, объединение давалось кельтам с трудом. Экономическая жизнь у них была очень высоко развита, значительно выше многих современных им племен. Наконец, культурная жизнь кельтов была совершенно своеобразной. По-видимому, именно проникнутость их государственной жизни влияниями из сферы культуры и привела к особой судьбе кельтов. Именно влияния из сферы культурной жизни привели к обособленности кельтских племен, слабости тенденций к объединению - и в то же время сделали возможными ту удивительную, чрезвычайно редко в истории встречающуюся жертву, которое смогли принести кельтские племена. Культура кельтов - это культура сердечности, культура чувства.
Если попытаться охарактеризовать исток слабости государственной жизни кельтских племен, можно заметить, что связано это с особенным, чрезвычайно развитым чувством аристократизма. Гораздо сильнее, чем у германцев, и сильнее, чем у греков и римлян, у кельтов было развито представление о сильном и мудром вожде, который в мудрости своей распоряжается и управляет подчиненными и доверяющими ему людьми. Представление о королевстве по своему происхождению едва ли не в большей степени кельтское, чем германское. Такой "антидемократический" принцип иерархического объединения, конечно, достаточно пагубен для государственной жизни: борьба лидеров за власть разрушает общество, ни один самый мелкий властитель не хочет поступиться своими правами и находит полное понимание у своих приверженцев. Конечно, подобные вещи проявляются почти во всех сообществах людей и у всех народов; однако в Европе этот аристократический элемент культуры был более всего выражен именно у кельтов.
Развива вшаяся по этой причине особенная слабость государствен но-правовой сферы у кельтов привела к тому, что кельтские племена были объединены именно религией, мистериями, которые являлись средоточием их жизни, а не протогосударственными структурами. Откровения, полученные в этих мистериях, привели к тому, что кельты самоустранились из внешнего пласта исторических событий, подарили свои достижения окружающим народам. К III-II веку до Р.Х. и даже еще ранее кельтская волна, осуществлявшая в это время обратное движение - с запада на восток - стала стихать. Говорят о "падении боевого духа" кельтов, о том, что они "утратили былое мужество индоевропейцев". Это и есть внешнее выражение тех глубинных процессов, которое мы можем наблюдать в политической истории, процессов, которые происходили в народной душе кельтов. Обратим внимание на внешне сходное, но глубочайше отличное явление: "падение нравов" конца Римской империи. Здесь мы можем отличить черты жертвы, принесенной кельтским народным духом, от внешне сходных, но иных по сути явлений упадка (сохранение агрессивной завоевательной политики римлян при невозможности препятствовать дроблению империи).
Кельты как народ не погибли, они частично ассимилировались с другими народами, отчасти продолжили замкнутое существование. Но их культура и экономика оказала огромное влияние на складываю щийся европейский мир. Смело можно сказать, что без кельтского субстрата европейская история была бы иной; кельтское влияние трудноуловимо, но весьма действенно. Крайне упрощая ситуацию, можно сказать, что Европа Нового времени строится на римской государственности (южный поток), германском племени (северный поток), христианской религии (восточный поток) и кельтском субстрате культуры (западный поток). Кельтская культура привносит в жизнь Европы тот особенный оттенок, который кельты придали всем явлениям, происходившим на территории их древнего владычества.
Нечто интересное можно узнать о кельтах из следующего сравнения. Цуг (Zug, 1967) показал, что китайские чань-буддийские коаны функционально (и едва ли не генетически) близки к загадкам, встречающимся в кельтском фольклоре (Rees, Rees, 1961). Кельтские загадки, как и коаны (знаменитый "хлопок одной ладони"), решаются, если отбросить принятые категории мысли и обрести целостный взгляд на мир; решение загадки как бы дополняет привычно-однобокую позицию до целого, и потому внешне кажется нелепым. Такое сближение кельтской и китайской культуры коренится в очень древних закономерностях, связанных с Посвящением. Загадки являются древним и распространенным способом воспитания народов, применяемым мудрецами. Поэтому, даже если не признавать генетического сходства загадок кельтов и коанов, можно утверждать, что сходство это проявилось в результате прохождения через одну ступень душевного развития. То кельтское сознание, которое породило эти загадки, было устроено еще совсем иначе, чем греческое или германское.
Здесь можно вспомнить и об особой роли кельтского христианства, то есть христианства, распространяемого из регионов с кельтским субстратом культуры, прежде всего Ирландии. Это кельтское христианство отличалось особенной культурностью и особенным, подвижническим проповедничеством. Ирландские монахи к VI в. прошли всю Европу из конца в конец, так что христианство смогло проникнуть в самые глухие уголки мира. Это кельтское христианство определенным образом противостояло Римской церкви, организующим импульсам, исходившим от римского первосвященника, причем противостояло тоже достаточно характерным образом - не организационно, не оформляясь в ересь, а совсем иначе, можно сказать - противостояло своим духовным авторитетом. Кельтское христианство вошло в совсем особенное соотношение с зарождавшимся рыцарством; если "континен тальное христианство" породило монашеские и рыцарские ордена, то кельтское христианство создало рыцарскую культуру, создало именно то, благодаря чему рыцарство стало играть в истории Европы позитивную роль, а не только роль разбойников. Рыцарство само по себе является продуктом иных сил, недоступных кельтам, но оно было огранено в определенные формы не без участия элементов кельтской культуры. Так, самые характерные из рыцарских легенд, включая и весь Артуровский цикл, восходят к кельтским источникам. Кельтское влияние сказывается также в разделении славян на западных и восточных: западные - это те, которых коснулось кельтское влияние.
Конечно, нельзя забывать об экономике кельтов, очень сильной и разносторонней. Кельты знали литье по восковым моделям (германцы в значительной степени переняли металлургию у кельтов), гончарный круг (не слишком обычная черта в покорной степному наследию Европе, - например, они принесли его во Фракию), стекло, строительство кораблей. Один из главных показателей могущества кельтской экономики - кельтские дороги. Проложенные раньше римских, они были настолько хороши, что римляне в подавляющем большинстве случаев лишь подновляли их, не прокладывая собственных дорог. Так что можно сказать, что знаменитые римские дороги - это на самом деле кельтские дороги. В результате кельтами была создана всеевропей ская торговая область - в V-I вв. до Р.Х. Опыт создания такой экономики также был даром кельтов племенам и цивилизациям, пришедшим к ним на смену после их самоустранения - римлянам и германцам, а через них - всем народам новой Европы. Это "экономическое лицо" кельтов также связано с их особенным отношением к государственно-правовой сфере общества; кельты ранее многих других народов стали развивать хозяйственную жизнь, поскольку были в большей степени, чем иные народы, вовлечены в социальный, а не в природный комплекс. Кельты ранее других племен вышли из природного мира и вошли в мир социальный, хотя и совсем иначе, чем это сделали римляне.
Если северные германцы составили своим народным характером ту плоть, в которую облеклась новоевропейская цивилизация, если римляне привнесли с юга государственно-правовой каркас, а через христианство пришли наиболее чистые плоды духовной жизни Востока, то кельты дали Европе западную мистериальную жизнь, которая, как и другие составляющие, проникала во все сферы общества - от экономики до культуры, с превалирующим влиянием на складывающуюся культуру Европы.
Германцы. Теперь, когда мы видели разные типы народных характеров, мы можем попытаться высказать нечто и о германской народной душе, имеющей прямое отношение к возникновению рыцарства. Мы познакомились с особенно характерными чертами душевной жизни греков, римлян и кельтов, и можем понять, что эти народы не могли породить такого феномена, как классическое европейское рыцарство. Как и среди любых народов, среди римлян, греков и кельтов было много очень храбрых и воинственных людей, однако рыцарство есть очень специфический феномен, и он не сводится просто к наличию в обществе касты храбрых воинов. Мы уже видели, что европейское рыцарство отличалось от аналогичных явлений в других странах, в частности, рыцари по своему образу оказались непохожи на японских самураев. Выше было сказано, что рыцарство есть плод феодальной культуры, феодальных отношений. После знакомства с кельтской народной душой, с "кельтским христианством" мы можем уточнить этот тезис: рыцарство было воспитано в феодальной Европе кельтским христианством, воспитано и выработано, исходя из особенностей "воспитанника" - германской души.
Если мы хотим понять, чем характеризуется германская народная душа, нам придется обратиться к ее непосредственным проявлениям. В особо чистом виде она проявилась в северогерманских сагах, особенно - исландских. В них на проявления народной души не налегают искажения, вносимые государственной или иной идеологией (как это происходит во многих ирландских сагах, в так называемых королевских сагах и т.д.). Родина германства - Скандинавия, однако исходящие из нее германские влияния не были чисто-скандинавскими.
Понять эту мысль достаточно легко: чрезвычайно широко расселившиеся в Азии, Африке и Америке китайские эмигранты значительно отличаются по типу социального поведения от китайцев, оставшихся в метрополии. Китайцы в Китае послушны, сравнительно мало инициативны, исполнительны, очень заорганизованы, определенным образом душевно неповоротливы (разумеется, это очень упрощенная и внешняя характеристика). Китайцы в эмиграции легко занимают нишу международных торговцев, это люди очень ловкие, инициативные, подвижные, которые способны проникнуть в любую социальную щель, умело устроиться в самых разных условиях. Такое различие китайцев на родине и китайцев в эмиграции связано с тем, что китайский характер проявляется иначе вне традиционных для Китая форм государственности, в окружении чужой культуры. Можно сказать так: Китай приспособлен к китайцам, в китайской общественной жизни выработана система компенсаторов и противовесов к китайскому национальному характеру. Когда же китайцы находятся эмиграции и живут небольшими общинами среди чужеродного населения, в них очень чисто и беспримесно проявляется китайский народный характер, не скрытый выработанными китайским обществом компенсаторными механизмами.
Точно также выходящие из Скандинавии германцы находились вне определенных типичных для них влияний. Благодаря выходу из определенных ограничивающих социальных границ германство проявлялось наиболее чисто и беспримесно в таких отдаленных от метрополии местах, как Исландия. Просматривая историю Исландии, легко видеть, что она предстает перед нами в течение длительного времени именно как история эмигрантов. То, какими германцы становились вовне, где они могли проявиться "в чистом виде", ярко выражается именно в исландских сагах.
Если мы дадим на себя повлиять тому душевному импульсу, который открывается в скандинавских сагах, мы непосредственно почувствуем характер германской народной души. Ее можно охарактеризо вать как наделенную некой особой храбростью, щедростью, некоторым преизбытком силы. С понятиями в данной области надо обращаться очень осторожно, поэтому поспешу оговориться: сказанное, конечно, не значит, что другие народы были трусливы или жадны. Дело именно в том особом преизбытке, который германская душа вливала в эти качества. Для понимания значения этих слов следует обратиться не к толковым словарям, трактующим, что такое храбрость и что такое щедрость, а к непосредственному впечатлению от исландских саг.
Вот именно тех качеств, которые непосредственно проступают в этих сагах, мы не находим у народов другого корня. Можно рассмотреть финский эпос "Калевала" или русские былины - дело не в том, что чьи-то богатыри были менее храбры, чем другие. Просто из сравнительного чтения саг и былин непосредственно очевидно, что русская народная душа обладает иным (ничуть не легче характеризуемым) набором качеств. Если в сагах мы чаще встречаем распрю, описание отношений людей между собой, то в былинах взгляд читателя охватывает скорее взаимоотношения с целыми природными или социальными силами, здесь точка зрения более общая, сверхчеловеческая.
Именно так следует характеризовать "начальный взнос" германцев в европейскую историю - привнесением особого народного характера с вытекающими отсюда последствиями: особым стилем государственной, экономической и культурной жизни, к которым склонялись германцы, даже заимствуя элементы этих общественных сфер. Экономика германских племен была развита весьма и весьма слабо, ни в какое сравнение не шла она с кельтской хозяйственной жизнью. Религиозные воззрения германцев, весьма интересные во многих отношениях, все же отошли на второй план перед последующим христианским влиянием. Собственно правовая жизнь у них была слаба по сравнению с римской. То, что составляет специфику германства и что они приносили с собой в качестве особой специфики государственной жизни (дружина, основанная на чувстве личной верности и т.д.), на деле вытекает из особенностей их народной души, а не из каких-то особых специфически государствен но-правовых институтов и учреждений. Этот германский преизбыток сил, переливающиеся через край мужество и щедрость, не были культурным образом организованы; они могли находить выход в войнах и разбое, а могли давать примеры подвижничества. Огранкой этих германских качеств и занималась феодальная культура, причем если общая атмосфера раздробленности скорее влекла к появлению рыцарей-раз бойников, то тонкие влияния из сферы "кельтского христианства" преобразовывали те же качества в образ идеального рыцаря, которым, собственно, и отличается европейское рыцарство от сходных явлений. Вооруженные мечами люди дрались всюду, так что специфика явления рыцарства лежит в том идеале, к которому эти вооруженные люди стремились, а не в самом факте умелого владения оружием.
Обратив внимание на эту черту германцев, можно увидеть, что иные регионы не могли породить собственно рыцарства, которое в существенных чертах характеризуется именно преизбыточностью сил личности, направляющей эти избыточные силы на борьбу с миром и собой. Естественно, в японских сказаниях о самураях можно найти изумительные примеры мужества и отваги, самопожертвования и доблести. Однако очевидно, что источником сил, которые выступают в самураях, являются не силы личности как таковые. Самурайская этика - это прежде всего этика сословия, ее питает общественное целое, а не сам человек. Рыцарство же характерно тем неповторимым индивидуализмом, который просвечивает через самые жертвенные подвиги героев легенд и сказаний. Это определенная душевная чрезмерность, преизбыток сил личности, который изливается в мир, порождая злодеяния и подвиги. Человек может больше, чем он может, - вот то, что изливается из мира викингов, в которых еще жил дух древних германцев; и эти "сверх-возможности" сокрыты в силах, таинственным образом дремлющих в личности, а не в импульсах, исходящих из социального организма в целом.
И вот в области наиболее чистого и беспримесного проявления этих качеств германства, на севере Европы, мы не находим рыцарства. Оно процветает только в тех областях Европы, где потомки германского племени попали в регионы, захваченные таким культурным явлением, как феодализм. Рыцарство рождается из пересечения культурных явлений. Кельтские племена, останься они доминирующими в Европе, рыцарства бы не породили. Несмотря на огромную роль кельтских мистерий в духовной составляющей рыцарства, кельты сами по себе не смогли бы дать этого культурного образования в силу специфических для них черт; грубо говоря, кельты не смогли бы существовать в таком феодализме, который пришелся "впору" германцам. При владычестве кельтов то, что называется феодальной раздробленностью, показалось бы наблюдателю чудом организованности и централизации. Феодализм держится на балансе двух составляющих - личного произвола и правового иммунитета; импульсы из государственной сферы стремятся выстроить все общество в единую лестницу строго соподчиненных единиц, но государственная сфера в это время не имеет значительных собственных сил, она вынуждена прибегать к услугам личностей для проведения в жизнь своих импульсов, а эти личные разнонаправленные усилия разъединяют общество. Если этот баланс нарушается, феодализм гибнет - в хаосе или в централизованном государственном образовании. Феодализм "по-германски" продержался несколько сотен лет, пока государственная тенденция не победила. Феодализм "по-кельтски" тут же выродился бы в хаос. Заметим, что феодализм был последней стадией развития общества, где существовал баланс двух "активных" сфер - государства и культуры, а экономика была относительно неизменным посредствующим звеном. В Новое время характер общества изменился таким образом, что важнейшим стал баланс государства и экономики, посредствовать в котором и разрешать который призвана культурная жизнь.
Рассматривая восток Европы, мы можем убедиться, что области, населенные не-германскими племенами, рыцарства не знали. Византия не породила рыцарства, охраняющие ее границы воины прославлены в песнях, но духа рыцарства в них нет. Здесь можно предполагать, что эта лишенность была связана с сильным развитием централизованного государства. Но вот пример России: феодализм здесь был развит достаточно сильно, можно найти множество гомологов самым причудливым деталям феодальных отношений во Франции и Германии, но рыцарства здесь не было. Было вотчинное хозяйство, были права низшего и высшего суда, были феодальные договоры, заключавшиеся в точности по тем же правилам, что во Франции, было яростное местничество, ни в чем не уступавшее тщательности родословных и геральдических разборов в Западной Европе. Бояре содержали собственные войска, устраивали они, в точном соответствии с "правилами" феодальной Европы, набеги на окружающие села и дороги. В русском словаре даже существовало особое слово: есть разбой, когда тебя грабят и убивают, есть татьба, когда воруют, а есть наезд - этим словом обозначалось нападение соседнего феодального князька или боярина, который налетал на деревню или торговый караван и брал, что ему нравилось. Нет попросту ни одной причины, по которой феодальный вотчинник не мог считаться рыцарем, - однако он им не был. Народная душа России не поставляет материала, из которого делают рыцарей; она может делать богатырей, юродивых и святых, а вот рыцари не получаются.
Важно еще раз подчеркнуть, что рыцарство отражается как в государственном аспекте, так и в культурном. В государственной сфере - это вид вооруженных сил с самобытным устройством, способом призыва, методом ведения боевых действий и проч. Этот аспект далеко не самый важный в явлении рыцарства, и как явление государственной сферы европейское рыцарство вполне гомологично множеству форм вооруженных формирований во многих регионах мира. Преимуществен ное значение рыцарства состоит в воздействии на культурную сферу. Не раз русскими историками отмечалась специфика России в сравнении с Европой, состоящая в том, что Россия была лишена рыцарства. На самом деле ничего специфичного для России в этом отсутствии (стерезисе) нет: рыцарство существовало только в Западной Европе, уже в Польше оно было лишь эпигонством. Рыцарство фактом своего отсутствия повлияло на исторические пути развития России. Собственно, это лишь одно из проявлений связи России и Европы: Россия - крупная не-европейская страна, глубоко вовлеченная на определен ном этапе в историю Европы. Когда-то Россия была очень далека от путей европейского развития, затем очень приблизилась к Европе, но очень многих факторов европейского развития в ней нет. Поэтому в дальнейшем неизбежно расхождение русских и европейских путей - настолько далеко, как они отстояли на заре русской истории.
Итак, рассматривая феномен рыцарства, мы более отчетливо увидели разницу между теми вариантами феодализма, которые можно встретить в разных регионах. Теперь мы можем утверждать, что феодализм, описываемый внешне, как общественный строй, как определенная совокупность внеличных государственных и экономических институтов, - такой феодализм чрезвычайно широко распространен, это обыденное явление в истории. Конкретный же вид, который приобрели феодальные явления в Западной Европе, - уникален. От прочих феодализмов европейский отличается особенным, личностным характером культуры (или по крайней мере идеалом культуры, ее компасом и ориентиром). Этот характер, который принял феодализм в Европе, был выпестован взаимодействием многих факторов; здесь и влияние тех народных характеров, на основе которых он развивался, и влияние определенных черт государственного устройства, возникшего по образу Рима и в противовес ему, и влияние кельтского элемента, а также многих других начал, едва ли не важнейшим из которых было христианство; влияние христианства также было весьма многосторонним: оно действовало всем многообразием своего содержания - от ересей (арианство, германский вариант христианства) до церковной организации.
Все это многообразие явлений не может быть подробно описано и охарактеризовано в связи с единственной темой - феодализмом. Для характеристики именно этого периода исторического времени важно отметить ту специфику, которой обладала религиозная жизнь в эту эпоху в европейском регионе. Опять же, эта специфика очень разнообразна, но если не претендовать на полноту, можно выделить следующий момент. Вера народных масс, "народная религия", отличалась характером очень личным, она обращалась прежде всего к чувствам индивидуального человека. Именно в связи со спецификой религиозной жизни Средних веков легко понять тот тезис, что в это время происходило развитие культуры человеческих чувств. Именно через чувства обращалась религия к человеку, именно воспитание любви и благогове ния, сострадания и искренности происходило при обращении человека к религиозным образам эпохи. Эта мысль должна быть понята достаточно чистым образом; нет речи о том, что другие религии не затрагивают сферу чувств или что они ее затрагивают обязательно каким-то недостойным образом. Речь идет совсем о другом: если мы вспомним религию античности, если мы поставим перед умственным взором то, что мы знаем о современной религиозной жизни, если выделим основной характер чувств в буддизме или исламе, и затем обратимся к образу религии в Средние века, для нас станет очевидным, что именно тогда особое место занимали личные религиозные чувства в душе верующего, более того - вся сфера чувств, а не только специфически религиозные чувства, воспитывалась на тех образах, которые исходили в то время от христианской религии. То есть мы можем заметить, что, как в рыцарской этике, так и в религиозной жизни Средних веков, постепенно нарастает лично-чувственный элемент.
Эти влияния, исходящие как от официального христианства, так и от неофициальных культурных движений христианской окраски, про никали в рыцарскую культуру, облагораживая идеал воина; они создавали определенное умонастроение, которое затем проявилось в эпоху Возрождения. Такое умонастроение вовсе не обязательно полагать безоговорочно "благородным"; развитие личных чувств привело к телесному характеру культуры. Материализм культуры возрожденческой и последующей является закономерным следствием средневекового христианства, однако не следует полагать, что на этом эволюция христианства завершается.
Когда мы изучаем жизнь Средних веков, возникает впечатление, что эти века могли бы выглядеть совсем иначе. Прежде существовала точка зрения, высказанная впервые итальянскими гуманистами, что эпоха Средневековья является провалом, пустым разрывом между великой античностью и ее продолжением, Возрождением античности. Затем, преимущественно в ХХ веке, эта точка зрения была оспорена. Теперь утверждают, что Средневековье было не менее великой эпохой, чем прочие, и уж никак не было разрывом времен, пустым временем. Чтобы подтвердить эту точку зрения, указывали на великую культуру Средневековья, на крупные достижения искусства Средневековья. Действительно, это убедительно; кто видел готический собор, не может полагать, что его создало мертвое время.
Это две точки зрения на Средние века можно попытаться соединить, поскольку в каждой точке зрения есть резон. В самом деле, вопрос ведь стоит не таким образом, что люди на протяжении тысячи лет жили зря, что тогда не было талантов и гениев, что этому времени нечем гордиться. Вопрос можно поставить иначе: было ли Средневековье необходимым? И тогда оказывается, что вполне можно представить более прямую линию европейской истории, в которой неизбежное отступление и деградация, последовавшие за падением Римской империи, носили бы не столь тотальный характер, в которой поэтому не было бы периода, теперь называемого "ранним средневековьем" и вскоре после падения империи начался бы подъем, знакомый нам по серии "предвозрождений": каролингское VIII-IX, предвозрождение XII и XIII вв., называемые также "высоким средневековьем", и еще целой серии более мелких "подъемов", которые выделены историками.
Конечно, конкретные эти периоды, эти предвозрождения, увязаны в общую историческую ткань, и если бы не было раннего Средневековья, не было бы таких Карла Великого и Абеляра. Однако, знакомясь с направлением мыслей Высокой Схоластики, мы видим, что это время, XII-XIII вв. европейской истории, преемственно следует примерно за V, VI вв. Эти схоласты опирались на Боэция, Августина; их мысли - продолжение тех рассуждений, что велись на закате Империи. Такая постановка вопроса может вызвать недоумение: разве после анализа истории могут оставаться лишние детали? Однако петли времени - не фантастика, а печальная реальность; мы сейчас в России живем в одной такой, диаметром в 70 лет. Та огромная петля, что захлестнула европейскую историю, была в диаметре гораздо больше - около 500-600 лет.
Рассмотрев эту точку зрения, мы можем сказать: феодализм как тип устройства общества действительно имеет очень широкое распростра нение, этот тип очень устойчив и общество в случае каких-либо неурядиц легко скатывается к этому типу устройства. Но европейский феодализм был иным, чем родственные явления в других регионах. И эту иную его сущность можно, в частности, охарактеризовать таким образом, что он, с одной стороны, был пронизан особого рода тенденция ми, идущими во многом еще с античности и ведущими его к Новому времени, а с другой - именно эти тенденции особенным образом отягощали протекание этого этапа развития общества в Европе.
Нам необязательно отрицать лучшие черты феодализма, чтобы признать необязательность мрачных черт этой эпохи. Точно так же, признавая вклад христианства в развитие культурной жизни, не обязательно полагать инквизицию закономерным этапом христианского развития. Срывы и падения исторических эпох не зачеркивают тех сил, которые внутри самих этих эпох боролись с наиболее мрачными влияниями. В целом великие черты Средневековья выглядят таким образом, что их можно описать как компенсаторные меры; складывается впечатление, что то, что можно высказать в защиту Средних веков, было вызвано необходимостью бороться с деструктивными силами этой эпохи. И в таком случае перед нами предстает не прямая школьная дорога к прогрессу; совсем нет. Скорее мы видим европейское развитие как огромный риск; история рискует - и не всегда выигрывает. В частности, тот прогресс, которым является Новое время по сравнению со Средними веками, достигнут очень дорогой ценой, и сам по себе является регрессом в стольких отношениях, что, как кажется, за этот специализированный прогресс новой эпохи еще не все уплачено.
В связи с этим надо хотя бы вкратце рассмотреть еще одно, помимо рыцарства, замечательное явление культурной жизни Средневековья, другую яркую культурную особенность феодализма - схоластику, которая погибла вместе с феодализмом и является ярчайшим примером вымершего культурного организма. Не часто осознается, что многие явления культуры имеют почти организменный уровень целостности и потому способны умирать.
Scholasticus означает по-латыни ученый, ученик. Схоласты представляют собой полную гомологию современному ученому - они занимают в своем обществе то же место, которое занимает в современном обществе ученый. Место религии в современном обществе заняла наука, и если инженерия служит практическую литургию, то теоретические основы деятельности создаются учеными (=схоластами). Сходство положения схоластики и науки в современных им культурах можно проследить даже в незначительных мелочах. Например, даже в современной организации научных трудов мы находим результат схоластической деятельности. Сейчас принято, что в диссертация и документах, в научных статьях и книгах есть рубрикация по разделам и подразделам, иерархически соподчиненным, причем подразделы разных разделов однотипны, - короче, мы часто встречаем эти бесконечные I, II, 1, 2, а, б и прочие символы, указывающие на место данной части в целом произведении. В античные времена ничего подобного не существовало, книги античных авторов разделялись на части (книги в собственном понимании) достаточно произвольно, большей части по механическим признакам, связанным с тем, в скольких свитках они были размещены. Такое разделение текста, как то, что мы повсеместно встречаем сегодня, выработала схоластика.
Судьба схоластики показывает судьбу современной науки - универсальное рациональное содержание не спасло схоластику, она исчезла при смене типа культуры; современная наука, несмотря на всю свою универсальность, последует за ней, но в утешение современности можно сказать, что случится это не так уж и скоро. Мы можем искать гомологии схоластики не только среди современных явлений, но и в жизни прежних общественных организмов. Гомологический ряд, включающий в себя схоластику, ведет себя примерно таким же образом, как и ряд рыцарства. Схоластика постигает тайны мироздания с помощью дискурсивных, рассудочных методов, она является высшей формой рациональности в греко-латинский период истории. У схоластики есть гомологи в разных культурных регионах. Известнейшие примеры - мусульманский калам (мутазилиты VIII-IX вв.), философские школы Древней Индии и позднего буддизма. Эти явления могут быть названы мусульманской или индийской схоластикой (если мы примем название "схоластика" как родовое для этого явления). В Византии также существовало гомологичное схоластике явление, однако оно было развито слабее, чем его западный собрат. Византийский рационализм начинается, пожалуй, с Михаила Пселла, затем следуют Иоанн Итал, Евстратий Никейский, Сотирих Пантевген, Михаил Глика. Но судьба рационализма на Востоке иная, чем на Западе. Как калам был разгромлен мусульманской ортодоксией, так и византийс кий рационализм потерпел поражение от ортодоксального православия, а его адепты были осуждены церковью (Глика заключен в тюрьму, ослеплен, насильно пострижен в монахи; остальные отделались легче). Существуют и другие сходные явления. Если мы будем определять схоластику как изощренное богословие, как рационалистическое детализированное обсуждение некоторых вопросов мироздания и жизни человека, как толкование священных книг, то нам сразу вспомнится огромная традиция толкования Библии у иудеев, и мы увидим перед собой еврейскую схоластику. Число таких сравнений можно умножить; но важнее отметить, что именно сделала европейская схоластика.
Прежде всего надо сказать, что это была культура великолепной, высочайшей логики. Развитие культуры рассуждений, культуры рассудочной работы никогда не достигало таких высот, как во времена схоластики. Современная логика не может идти ни в какое сравнение с этой схоластической мыслью. Современная математическая логика развивается гораздо шире, она гораздо разнообразнее схоластической логики, но последовательность и рациональность мышления современных логиков ниже, чем уровень схоластических докторов. Схоластика почти забыта современной культурой, причем одной из причин этого является крайняя трудность схоластических текстов. Простое прослеживание линии рассуждений автора представляется непомерным трудом для современного образованного человека. Мы привыкли к значительно менее логическому стилю изложения, мы привыкли опираться на интуицию, на полунамек, мы привыкли принимать некоторые предубеждения как аксиомы, - ничего этого не было принято в схоластике. Там ценилась только строго последовательная, абсолютно формальная схема рассуждений. Схоласт последовательно воплощал в логике само развитие мысли, из "логических камней" он строил идею; сегодня жаждут получить готовую мысль, полагая способ ее достижения неважным, и готовы получить эту мысль из любого источника.
Если всерьез отнестись к этому факту - факту удивительного развития в средневековой европейской схоластике, а также в некоторых других видах схоластик, примерно одновременных этой европейской схоластике, - сильного развития рассудочных схем, абстрактных форм рассуждения, можно заметить и еще одну черту Средневековья. Выше уже отмечалось, что народная христианская религия развивала культуру личных чувств, на которой в значительной степени было основано европейское рыцарство. Это явление - развитие чувств, определенной душевной сферы человека, - было массовым, народным, оно было подготовлено предшествующими этапами культуры и потому смогло проникнуть почти в каждую душу. А высокоформальные рассуждения были характерной чертой эпохи, но не были массовым явлением, это было достояние самых образованных людей. Особенности европейской схоластики были созданы сравнительно узким кругом людей, которые решили "повстречаться" между серединой XII и серединой XIII вв. в окрестностях Иль-де-Франс. Эти люди вместе сделали то, что называется "культурой зрелого Средневековья". Из развитой Фомой и Шартрской школой схоластики развилась высокая готика и многие другие явления средневековой культуры. Эта рациональность, которую мы находим в схоластике, и была тем направлением, которому эпоха училась.
Тем самым мы можем выделить две важных черты в культурной жизни Средневековья: одна - развитие личных чувств - была продолжением предшествующей культуры, и потому развивалась как бы независимо от внешних влияний, проявлялась в тысяче мест. Другая - развитие рассудочных рассуждений - только начала развиваться в Средние века и лишь постепенно распространялась вширь, распространялась вместе с образованием, через университеты и внешние, хорошо различимые культурные формы. И подобно тому, как культура чувств, начавшая развиваться задолго до Средневековья, в это время стала массовым явлением, то же произошло и с культурой рассуждений. Схоластика как специфический культурный организм умерла, но в следующую за Средними веками эпоху - в Новое время - развилась наука, причем теперь уже очевидно, что она является феноменом массовым, что Новое время характеризуется широчайшим развитием науки и того, что может быть названо "массовым научным мировоззрением". Это массовое мировоззрение часто весьма далеко от идеалов чистой науки и требований чистого научного метода, но средняя образованность людей удивительно возросла по сравнению со Средними веками, и наука играет огромную роль в этом возросшем уровне образования. Можно сказать, что так же, как Средние века унаследовали от прежних времен зачатки развития культуры чувств, которая в них получила широкое развитие, а сами впервые в человеческой истории развивали рассудочную культуру, так и наше время, Новое время, получило от Средних веков рассудочную культуру, которую мы широчайшим образом развиваем. Научные, рационализированные рассуждения стали в наше время массовыми, поскольку опираются они на достижения предшествующей эпохи. А учится наше время совсем иному.
На примере схоластики мы можем проследить культурное влияние из одной сферы в другую, проследить, куда "девается" в истории то, что уходит. Если мы обратим внимание, откуда схоластика черпала импульсы высокой формальности, откуда взялся идеал четкого, мертвенно-ясного рассуждения, мы увидим, что этот феномен вырос в схоластической культуре из взаимодействия с римской правовой мыслью. То, что развивалось в среде римских юристов, то, что относилось к мышлению в области права, перешло в область религиозной жизни, в богословие, и стало известной нам схоластикой. Слово "summa", прочно ассоциированное со схоластикой, было впервые использовано как название книги по юриспруденции. Изначально это слово означало "резюме", краткое подведение некоторых итогов. В руках схоластов summa стала означать труд исчерпывающий, систематический, переоргани зованный - и обычно огромный по объему.
В самом начале развития схоластики, в середине XII в. в Болонье работал Гратиан, младший современник и читатель Абеляра. Этот Гратиан, монах закрытого ордена Гамальдоли, написал книгу Decretum, позже известную под названием "Согласие Несогласных Канонов". В этой книге он собрал множество текстов авторитетных источников, которые он постарался привести во взаимное соответствие, для чего ему приходилось идти на различные логические ухищрения, заниматься изощренным толкованием и проч. Это была первая книга по каноническому праву; старое римское право благодаря этой книге ожило для Средневековой Европы (Гратиан избегал цитировать Юстинианов кодекс, хотя и был с ним знаком, однако многие куски этого кодекса за давностию лет приписывались христианским первосвященникам, и Гратиан почтительнейше с ними сообразовывался). Гратиан может считаться основоположником современной юридической науки - его книга использовалась вплоть до ХХ века и оказала влияние не только на юриспруденцию, но и на педагогику. Под ее влиянием формировались методы воспитания в учебных заведениях. Тем самым происхождение схоластики, связанное с именами Абеляра и Петра Ломбардского, тесно сплетается с возрождением и развитием правовой сферы. Тогда, в XII в., теология и каноническое право еще не разделились, так что импульсы, исходящие из разработок в сфере права, свободно проникали в теологию, влияли на способы работы схоластических докторов. Юстинианов Corpus Juris Civilis, кстати, был восстановлен именно в Болонье Ирнерием в XI в., и с этого времени римское право стало формировать схоластическую мысль - в частности, через Гратиана.
Эта удивительно точная, последовательная, мертвая правовая мысль имела и дальнейшее продолжение. Сначала творения Высокой Схоластики омертвели, метод победил смысл. В XIII в. Высокая Схоластика начала вырождаться. То, с чем боролся Фома, предупреждая об опасности излишней власти схоластической формы, восторжествовало. Снизилась уверенность в том, что разум способен понять окружающую действительность. "Суммы" сменились не столь исчерпывающи ми по претензиям произведениями и потеряли свою систематичность, выродились в "фигуры речи". То же произошло и в готике: архитекто ры стали возвращаться к более старым архитектурным решениям, не столь последовательно систематизированным; скульптура приобретает более линейные формы. Произошла децентрализация этих культурных явлений: из центральной Франции они, варьируя и изменяясь, распространились в Германию и Италию, в Англию.
Когда выше говорилось, что схоластической мысли в определен ном отношении наследует наука Нового времени, это было сказано в определенном аспекте. Схоластические структуры не стали предшествен никами науки, научный метод совсем не похож на схоластические методы. Ничего "материального" наука у схоластики не взяла, это разные феномены. Выше говорилось только о том, что развитие рассудочной душевной культуры, начавшееся в Средние века и проявившееся наиболее отчетливо в схоластике, это душевное развитие продолжилось в Новое время и связано теперь в первую очередь с феноменом науки. А что же наследует самой схоластике? Если мы рассмотрим картину начала Нового времени, те события, которые произошли в XVI, XVII вв., мы увидим, что подобным "вкусом" обладает одно новое явление, зародившееся только с началом нового времени, уже после гибели схоластики. Это бюргерство Нового времени, "дух протестан тизма", по выражению Макса Вебера.
Это сближение, этот ряд может показаться странным. Однако если прослеживать те духовные импульсы, которые работали в схоластике, с необходимостью приходится признать, что они перешли именно в тот особенный характер, который приняла хозяйственная жизнь Нового времени в связи с возникновением определенной бюргерской психологии. Еще в начале ХХ века Вебер показал, опираясь на данные по статистике занятости различных религиозных групп населения Германии и иных стран, что католики и протестанты выбирают для себя разные области деятельности. Объяснить это различие спецификой поведения национального (религиозного) меньшинства не удалось. Находившиеся в меньшинстве католики в меньшей степени, чем протестанты, шли работать на заводы, не стремились к карьере в финансовых организаци ях и вообще были меньше связаны с "современным" образом жизни, чем протестанты. Вебер (1990) предположил, что сам характер, сам дух протестантской религии, с его аскетизмом и множеством мелочных ограничений, накладываемых на свободу человека, воспитывает людей более суровых и сухих, организованных и рациональных, которые подходят к рациональным формам ведения современного хозяйства. Эти выводы получили широкую известность, однако точка зрения Макса Вебера не может нас полностью удовлетворить.
Мы должны увидеть более широкое течение, которое изливается из схоластической правовой жизни Средних веков и питает истоки протестантизма, создает стилистику того духа, который говорит в работах Лютера, и особенно Кальвина и Цвингли. Протестанты XVI, XVII вв. были по сути внецерковными христианами, и при этом они в высочайшей степени развивали очень суровую и узкую мораль, строжайшее благочестие; они были очень нетерпимы ко всему, что отличалось от их крайне субъективного взгляда на мир. Внешняя церковная регламентация заменилась значительно более плотным и обязывающим контролем со стороны пуританских общин. Родился дух протестантизма - четкий, рассудочный, морализирующий, устанавли вающий множество формальных правил, и этот дух замечательно сочетается с характером современной культуры и особенно с культурой хозяйственной жизни, с высоко технологичными областями производства.
Этот узкий и холодный дух создает те представления о хозяйственной жизни, которые стали определяющими для развития современной цивилизации. Они могли быть совсем иными; сейчас, в связи с развитием того, что называют "экологическим кризисом", когда возникают во множестве самые разные проекты "новой экономики", можно легче, чем в предыдущие десятилетия, понять простую мысль: та экономика, которая возникла в начале Нового времени и считается самой важной, самой определяющей чертой современной цивилизации, та экономика не была единственным вариантом. Это не плод неизбежного хода истории и каких-то надмирных законов, это плод определенной культурной и душевной жизни.
Мы можем прослеживать историю этого влияния с той степенью подробности, какая нам потребна, благо документов довольно. Так, Витторио Альберти, знаменитый деятель Возрождения, один из "отцов-основателей" Нового времени, характеризуется как поклонник математизма, неутомимый расчетчик анатомии человеческого тела; этот Альберти написал трактат "О семейной жизни", в котором изобразил, как следует вести домашнее хозяйство. Этот возрожденческий Домострой нахваливает необходимость сокращать расходы, утверждает деловитость и расчетливость в быту, учит осмотрительности, осторожности, недоверчивости, бережливости, ругмя ругает постыдную праздность и расточительство... Достаточно известны и те воззрения на хозяйственную жизнь, которых придерживались немецкие просветите ли, первые протестантские общины. Так же, как римская правовая мысль сменила "место прописки" в культурной сфере и стала жить теперь в "доме богословия". так затем, с наступлением новой эпохи, она стала проживать по адресу "экономики". В рамках упомянутого нами выше небольшого примера о том, что принятое сейчас в научной литературе подразделение на пункты и подпункты берет начало в схоластической литературе, можно вспомнить о том, какую роль упомянутое деление документа играет в современной экономической жизни. Кто сталкивался с составлением коммерческой документации, оформлением проспектов и бизнес-планов, разработкой документации к любому продукту, имеющему потенциальную коммерческую значимость, тот имеет представление, что современная экономическая жизнь в аспекте ее планирования и документации не в меньшей, а в большей, чем наука, степени связана со схоластическим по своему происхождению выделению частей документа, со строгим следованием "установленному порядку изложения" и "манифестированию содержания проекта в четких формах документа".
Мы можем видеть и ограниченность такого рода развития. Ясная выбеленность формально-рассудочной жизни приносит свои плоды, но достижения на этом пути временны. Такое устройство душевной жизни, которое должно было возникнуть при столь формально-абст рактной организации общества, убивает культурную жизнь. Успехи, достигнутые на этом пути, по своей сути паразитарны; силы смерти дают выигрыш в эффективности только в живом организме. Так зубы эффективно жуют, поскольку внутри живы, а снаружи мертвы, так глаз ясно видит, поскольку мертвые части сочетаются в нем с живыми. Если же смерть распространяется глубже, эффективность исчезает вместе с целью этой эффективности, которую способна дать только жизнь. Силы смерти, которым наша культура обязана своим могуществом, распространяются все глубже, и если им не поставить предел, ясность будет достигнута за счет обнажения костей.
Формализованная правовая жизнь, в которой омертвела интеллектуальная жизнь Средневековья, привела к образованию так называемого бюргерства, стала тем, что Вебер называл "духом протестантиз ма", - и тем самым оказала глубокое воздействие на хозяйственную жизнь Нового времени. Это правовое по стилю течение мысли, оказавшее глубокое влияние на складывающееся экономическое мировоззрение, можно назвать "духом равенства". Связь формализованного мертвого мышления с "духом капитализма" можно проследить, обратившись к истории бюрократии, чем мы сможем заняться позже. Это родство протестантизма, по крайней мере на ранних этапах его развития, со схоластикой, мы можем видеть и в том, как этот протестан тизм проявляется в качестве очень абстрактной и формальной метафизики. Работа этого "духа" продолжается; и если тысячи лет назад с помощью такого рода рациональности была построена система права, а затем выстроены башни средневековой схоластики, затем это воплотилось в воззрениях первых протестантов, то теперь этот дух обрел силу в рациональном построении современной хозяйственной жизни, в организации современного производства.
Таким образом мы проследили преобразование того духовного импульса, который когда-то работал в схоластике. Таким же образом мы можем попытаться понять, куда ушел тот импульс, который действовал в феодальном обществе, в государственном устройстве феодализма, в той "войне против всех", которая является плодом феодального государственного устройства. Феодализм, взятый в его культурном аспекте, сильнейшим образом влияет на дальнейшую историю обществ. С одной стороны, он порождает рыцарскую этику, а с другой - некоторые чрезвычайно негативные явления. Если мы сможем проследить ряд культурных импульсов, связанный с развитием мышления о хозяйственной жизни, в его взаимосвязи, станет очевиден и другой ряд, основные звенья которого выше уже обсуждались. Мы говорили, что научное мировоззрение занимает в современной культуре огромное место, это "духовный столп общества", это становится традиционной структурой духовной жизни. Под науку теперь маскируется все - от магии и оккультизма и современных религиозных движений, до направлений в искусстве. Это научное движение имеет в основе не схоластический импульс, его внутреннее душевное строение совсем иное, чем то, которое ощущается в схоластике. Обратим внимание на внутренние импульсы научной жизни; это вовсе не внимание к детальной последовательности хода рассуждений, это совсем иные чувства: научное любопытство, интерес. В той же мере, в какой наука является одной из основных форм культурной жизни Нового времени, подобные чувства заполоняют все другие сферы - и потому кажутся "естественными", безальтернативными. Мы имеем сегодня культуру интереса, культуру сенсаций, ценится то, что увлекает, щекочет нервы. В глубокой связи с этим стоит и невиданное в прежние времена распространение применения наркотических средств. Распространение наркотиков обычно увязывают то с городским образом жизни, то со "стрессами", но интерес к ним лежит глубже, в самых основах культуры Нового времени, жадной, любопытной и жестокой. Если везде, во всех сферах культуры, ценится нечто сенсационное, щекочущее нервы и несколько опасное, то почему применение этих чувств к науке считается замечательным и похвальным примером научного любопытства, а применение их же к наркотикам - отвратитель ным пороком? Но поскольку "всем очевидно", что жить надо интересно, ради интереса, то возражения против наркотического ухода от реальности звучат несколько фальшиво.
Основным душевным импульсом развития науки является "научное любопытство", самая действенная парадигма науки - "испытание природы". Если мы теперь обратимся к предыдущей культурной эпохе и поищем там, где же были распространены подобные душевные импульсы, мы найдем их именно в определенном аспекте феодализма. До сих пор недостаточно оценена преемственная связь импульсов, действовавших в феодализме, с определенной направленностью, существующей в современных естественных науках. То самое духовное течение, которое организовало феодализм - организованную распрю мелких властителей ради их частных интересов, - затем преобразова лось в то, что в разное время называли эмпиризмом, прагматизмом и проч., и что не имеет никакого отношения к действительному эмпиризму. Это тот же импульс "свободы", ничем не ограниченного бесстыдного любопытства, - до каких пределов можно дойти, и изумления от отсутствия пределов, - который проявлялся в жизни феодального общества почти с той же силой, что и в современном развитии научной мысли. Это духовное воздействие оказало специфическое влияние на складывание современной науки и придало ей тот интеллектуальный вкус, который можно сейчас наблюдать повсеместно.
Примеров, свидетельствующих о таком характере современной науки, достаточно много. Скажем, Гастон Башляр (1987), размышляя о характере нового современного мировоззрения, которое должно, по его мнению, вырасти из методологии современной науки, пишет о истине как о проекте, модели, утверждает, что истины современной эпохи не являются чем-то, лежащим в природе и ждущим своего открытия, как это наивно полагали люди прошлых эпох, а совсем наоборот, истины производятся в процессе научного исследования, так что то, что произведено по правилам науки, и должно считаться истиной; он утверждает надиндивидуальную природу этой истины, непознаваемость ее для единичного человеческого рассудка, апеллируя к коллективной работе научного сообщества - истины создаются коллективами, а отдельный человек их не способен понять. И в рамках этих рассуждений у него возникает формулировка лозунга современной науки; прежде ученые спрашивали "как?" и "почему?", и это устаревшие вопросы, вытекающие из устаревшей методологии, современный ученый спрашивает иначе, и вопрос звучит: "а почему нет?". Если вжиться в то отношение, которое у Башляра (и далеко не у него одного - можно вспомнить "методологию проектирования", развитую Г. П. Щедровицким, а также и многих других авторов) высказывается в отношении мыслей, в отношении смыслов и истин, и постараться почувствовать, что возникает в душе при таком подходе к миру, можно убедиться, что современная наука действительно вырастает из душевных импульсов, посеянных когда-то феодализмом. Разумеется, это не означает, что единственной причиной современного научного знания является феодализм в своих худших проявлениях; это указывает только на один аспект, часто забываемый сегодня - аспект душевных движений, лежащих за той или иной деятельностью людей. Существуют истории о различных "просвещенных" феодальных властителях, которые ставили эксперименты для проверки существования души: засовывали человека в металлическую бочку, жарили на огне, затем под строгим контролем открывали - и, не наблюдая выбегающей (или испаряющейся) из отверстия в бочке души, делали вывод о ее несуществовании. Такие истории обычно рассматриваются с точки зрения морали - дескать, безжалост ные были властители; значит ли это, что в чисто-познавательном смысле такие опыты являются достойным вкладом в эксперимен тальную науку? Эти мрачные истории имеют самое непосредствен ное отношение к современности. Сегодня человеку вшивают механическое сердце, и это рассматривается как замечательное достижение гуманизма и медицины. Существует ли уверенность, что через несколько сотен лет эти операции не будут вызывать те же чувства, как приведенный выше опыт по изучению души?
Можно констатировать, что европейский феодализм породил специфическое чувство чести, которое сказалось в дальнейшем в экономическом и политическом переустройстве общества, а также явилось причиной многих характерных черт современной культурной, в частности научной, жизни. Такое продвижение определенных духовных импульсов от эпохи к эпохе является правилом, а не исключением. Схоластика как культурное явление погибла, но воспитанный ей импульс породил то, что теперь придется окрестить "протестантской этикой". Не остался бесплодным и разбойничий феодализм, та не знающая пределов дикость, в которой Европа существовала почти тысячу лет. Этот феодализм породил особое научное любопытство, холодное и безжалостное, особый научный склад не ума, а души, которая с большим пониманием относится к "испытанию природы" и верит самооговорам пытаемой природы. Поэтому не случайно пущенное гуманистами словечко - Темные века - укоренилось и прижилось; народное чувство языка ощутило внутреннюю правду названия.
Если рассмотреть эту черту научного мировоззрения и более широкое явление - "сенсационность", чувственность культуры нового времени - более детально, то, конечно, это явление вытекает не только из некоторых черт феодализма. На специфическую окраску Нового времени - культуры вообще и науки в частности - оказал огромное влияние поднимающийся материализм, связанный в своем возникновении опять же с развитием индивидуальности человека; этот материализм приобрел особую окраску в эпоху Возрождения, затем развивался далее, все более отличаясь от "простых радостей жизни". которые воспевали итальянские гуманисты, становился все более сухим, приобретал черты рациональности, а затем - математизации. Есть и другие влияния, но все же культура Нового времени не была бы той, которую мы наблюдаем, если бы европейский феодализм протекал несколько иначе, - так сказать, в "сокращенном варианте".
Итак, при анализе явлений культурной жизни обнаруживается, что в рамках сходного ряда явлений (феодализм, рыцарство, схоластика и т.д.) есть тонкое, но глубокое несходство европейского и восточного типа. Несходство это коренится, как кажется, в том, что люди по-разному реагируют на сходные обстоятельства. Можно выразиться таким образом, что у людей в этих разных регионах были разные души. Разные феодализмы характеризуются одинаковой логикой происходящего. Сменяются этапы раздробленности и централизации, вечное колесо смены и возвращения перемалывает великие империи и гордых аристократов, появляется и вновь распадается система уделов. Происходит смена сакральных вождей (вана, халифа, короля франков) практическими властителями (сёгунами, султанами, майордомами). Но в рамках этой общей схемы имеются локальные варианты, которым не свойственно распространяться за пределы некоторого культурного региона. Эти локальные варианты и имеют особенную ценность; и важно уметь выделять эти тонко характеризуемые варианты, потому что оказывается, что именно они содержат зачатки будущего.
Однако на примере феодализма нам еще не удается отчетливо понять, в какой области следует искать корни этих тонких различий. Связано это с самим характером феодализма, с его упрощенностью, деградацией структуры общества. С гораздо большей отчетливостью и силой проявляются эти импульсы в явлениях не регрессивного, а прогрессивного ряда, в явлениях развития, а не деградации - конечно, в той мере, в которой вообще можно отделить в развитии прогрессив ный момент от деградации. И поэтому мы рассмотрим еще одно большое явление, еще один ряд гомологичных событий, тесно связанный в своем развитии с феодализмом.
Понятие национальности развивалось на протяжении Нового времени и изменилось по сравнению со смыслом его в Средние века. На начальном этапе национальность мыслилась как непротиворечивое единство этнического, лингвистического, религиозного, территори ального и культурного компонентов. Затем такая концепция национальности рухнула под бременем противоречий. Если прежде можно было считать, что все перечисленные компоненты национальности есть лишь манифестации более глубокого единства, и этничность определяется непротиворечиво на основе единства языка и территории, религии и происхождения, то в дальнейшем выяснилось, что эти компоненты могут противоречить друг другу, и все чаще именно это и происходит. В разных регионах на первый план вышли разные аспекты прежде мыслившейся единой национальности: в одних регионах основным оказался религиозный аспект (в Старом свете), в других - культурный (преимущественно в Новом свете). Различные компоненты национальности и в прежние времена играли различную роль. У иудеев традиционно ведущую роль в определении этноса играл религиозный аспект, и потому всемирная по формальным основаниям религия - иудаизм - имеет четкую национальную окраску. Проще говоря, любой иудей по вероисповеданию становится евреем. Иначе обстояло дело в Греции - греком был человек греческого воспитания, греческой культуры, и прежде всего это человек, занимавшийся греческой атлетикой в палестре. Особую роль играет лингвистический аспект, но он не является ведущим; скорее, он служит маркером расхождения по иным компонентам национальности. Однако эти расхождения в "критерии национальности" до поры до времени не были столь важными, и только в Новое время оказалось, что национальность является одной из ведущих реалий мировой политической жизни. Со временем совсем особую роль для понимания нации приобрел новый аспект этого понятия - гражданство, принадлежность к определенному государству.
Это явление уникально для Нового времени. Понятие национальности начинает формироваться преимущественно на основе категории членства в государственной сфере. К этому понятию "гражданской национальности" начинают подстраиваться иные компоненты. Так рождались представления о советском народе, об американском народе, так пытается родиться теперь новое представление о российском народе (коми - они, конечно, русские, да и татары тоже русские, если сравнивать их с американцами, - так мыслится теперь понятие национальности). Само государство становится компонентом понятия национальности. Оказывается, что государственная принадлежность, гражданская принадлежность лица является одним из важнейших критериев при определении его национальности.
Это новая стадия развития обоих понятий, обеих реалий нашей жизни - государственности и национальности. Теперь понятие национального государства принимает очевидный, самотождественный характер. Это закономерный процесс: прежде в понятии национальности доминирующим являлся компонент культуры и связанные с ним явления - язык, религия и проч. Теперь национальная (народная) культура исчезает, растворяясь в культурных формированиях, зависящих от уровня материальных достижений цивилизации; религиозные различия, по прежнему очень жгучие, постепенно отступают с развитием доминирования светской культуры; территориальный и лингвистический компоненты более или менее успешно регулируются государством. В результате основой для национального самоопределения становится само государство, по факту своего существования мыслимое как мононациональ ное. Этот процесс еще далеко не закончился, и все же его можно отчетливо различить в современной истории. К факту изменения на протяжении истории того, что называется национальностью, мы еще вернемся, а сейчас рассмотрим образование этого нового фундаментального исторического образования - национального государства.
Современность анахронично не различает разные по сути образования государственно-правовой сферы общественной жизни, которые существовали в разные времена. Основа правовой сферы и государства как аппарата регулирования насилия в истоке своем определяется комплексом понятий, связанный с войной, распрей и миром, дружбой. Государственная сфера представала у германцев как дружество , как совокупность людей, пусть кровно не родственных, но поддерживаю щих мир и дружбу (frith and freondscipe - так это именовалось в английских законах). Дружество, "сфера мира", приходит на смену вождеству, но это еще не государство, и первые конунги стояли во главе королевств, но не государств. Другая сфера жизни, которую воспринимают зачастую анахронично, - этническая, для нее важнейшими оказываются понятия, восходящие к противопоставлению свой, родной /чужой. Вплоть до позднего Средневековья понятия нации и государства существенным образом не выделялись; такие вещи, как нация и государство, без которых немыслим современный мир, еще не существовали.
Сначала рассмотрим те корни возникновения государственной сферы, которые лежат в собственно-правовой области. В традиционном обществе когда кто-либо убивает человека, его преследуют родичи убитого: на родных убитого ложится долг кровной мести. Именно на этой стадии можно говорить о вождестве, о племени. С возникновени ем правовой сферы она начинает вмешиваться в такую распрю и поначалу фиксирует правила, согласно которым должна производиться месть, но сама месть по прежнему предоставляется родственникам убитого. Эту стадию мы узнаем, например, в порядках общества средневековой Исландии. Затем, развиваясь, правовая сфера берет на себя установление виновного и розыск его; со временем она начинает рассматривать месть родичей как самостоятельное преступление, то есть государство утверждает свои исключительные права на осуществление насилия в обществе. Так обстоит дело в дружествах, например, германских протогосударствах, а затем в феодальных средневековых королевствах. Такое развитие регуляции насилия в обществе показывает, что поначалу племя и государство неразличимы; месть производят родичи, соплеменники убитого. По этой причине говорить в данном случае о государстве - анахронизм; мы говорим здесь о государстве, поскольку эти функции в обществе сейчас выполняет государство. Итак, государственно-правовая сфера начинается с социального воплощения чувства справедливости, с регуляции насилия и мести.
По мере расширения правовой сферы, ее специализации понятия племени и государства все более расходятся, приближаясь к своему современному смыслу, и именно тогда появляется понятие народа, нации. Это тоже современное понятие, как и государство. Еще в раннем Средневековье английские короли называют нацией всех, кто находится под их юрисдикцией - англов, саксов, бриттов, ютов, фризов... Нация - это те, кто служит одному сюзерену, те, которые объединены в одно историческое тело. Примерно так же обстоит дело в Германии. Племенем считается группа людей, связанных родством (в том числе искусственным - принятые родственники, друзья-побра тимы и т.д.). Нацией же считается все население государства (протогосударства), все люди, за распрю между которыми отвечает властитель, в распри которых он может вмешаться. В силу такого отношения к власти нацией оказываются не родственные группы людей, а те, которые имеют одну историческую судьбу в связи с одинаковым подчинением.
Когда появляется дифференцированное и специализированное государство Нового времени, которое запрещает обиженным вершить расправу и берет суд в свои руки, понятие, основанное на родстве (племя) и понятие, выросшее из чувства справедливости, основанное на праве на насилие, воздаянии за зло (государство), - эти понятия расходятся. Поэтому время становления государств современного типа совпадает (в Европе, где это был естественный процесс, а не внешнее заимствование) с временем становления наций. Конечно, может возникнуть вопрос: а как же в остальном мире, в древние и более поздние времена, разве не было наций? В том-то и дело, что такого образования, которое называют нацией современного типа (образцы: англичане, французы) раньше не было, этнические образования обладали иным характером: племена, народности, но не нации в современном смысле. Нации, как и государства - категория молодая. Это означает, что смысл слова "греки", когда оно относится к временам Эллады, совсем не подобен тому смыслу, который сегодня вкладывается в понятия "англичане", "французы"; понятие же "китаец", относящееся к временам Яо и Шуня, вовсе не имеет отношения ни к "грекам", ни к "англичанам". Это понятия разных сфер, а не виды одного рода. Точно так же сегодняшние бушмены не являются нацией в том же смысле, в каком ей являются англичане.
Именно поэтому первая форма государства, которая возникла после начала Нового времени, самым прямым образом связана с образованием наций, это национальное государство. Права кровной мести еще сильны, юстиция еще слаба и ей трудно устранить родичей от расправы над преступником, и потому государства ограничиваются территориями, населенными более менее близкими племенами. Люди соглашаются доверить суд и месть соплеменнику или близкому по племени человеку, но не согласны поступаться древним правом мести ради чужеземельных установлений. Именно по этой причине происходит частичный возврат от универсальности римского права к многозаконнос ти; каждый народ имеет право на свой суд, по своим обычаям. Датчан в Англии судят по датским законам, англов - по законам англов. И потому же в новой Европе мы не встречаем империй, первые возникающие государства - монархии, ограниченные сравнительно небольшой территорией. Но и это словоупотребление - монархия - является анахронизмом, ведь монархией мы называем один из типов государств Нового времени. Специфически средневековую форму, из которой развилось современное государство, можно, например, именовать державой, которая бывает раздробленной или автократической.
Со временем, по мере роста сил государства, по мере редукции родовых структур, перемешиваемых феодализмом, это правило ("этнической юрисдикции", "персонализации права") становится все менее обязательным. Наступает эпоха империй, когда государство обладает достаточной силой, чтобы навязать себя даже иноплеменной территории. Законы становятся все более универсальными, римское право, основанное на общности закона для большой территории, возвращается, - вновь возникает территориальное право. После национальных монархий наступает время абсолютных монархий, или империй Нового времени. Вслед за этим наступает современный этап, когда средства насилия оказываются столь доступными, что любой народ может претендовать на получение государства в собственное пользование, претендовать на самоопределение. Это - время демократических государств.
Конечно, подобная схема рисует лишь один аспект отношений; здесь не показаны влияния территориальных связей, власти, основанной на земельной собственности, феодального устройства, стирающего прежние племенные грани. Однако описанный аспект государства - распределение права на насилие, проблема кровной мести - имеет самое существенное значение, поскольку связан с чувством справедливости, корнем и нервом любого явления сферы права. Рассматриваемая государственная сфера по преимуществу имеет дело с регуляцией насилия в социуме. Можно вспомнить определение известного американского социолога Парсонса (1998): "Эффективная государственная монополия на применение силы является одним из главных критериев интегрированности высокодифференцированного общества". Описывая внутреннюю динамику регуляции насилия намеренно выпущен из виду аспект внешнего насилия, войн и т.д. - эти процессы оказывают на спецификацию общества в государственном аспекте меньшее (а главное, менее специфическое) влияние, чем аспекты внутреннего устройства. Известно, что завоевания могут сплавлять народности побежденных (бриттские племена) и победителей (англы и саксы), могут создавать новые народы. Несомненно, эти влияния сильно изменяют предложенную выше простую схему, но не отменяют ее; отношения, построенные на регуляции внутреннего насилия, продолжают действовать.
Как же возникли реалии, являющиеся содержанием современных понятий нации и государства? В XIV-XV веках на западе Европы между Францией и Англией идет Столетняя война (1337-1453). Во Франции она отягощена крестьянскими восстаниями, самое крупное из которых - Жакерия, в Англии эта война продолжена войной Роз (1455-1485), гражданской войной между сторонниками Йорков и Ланкастеров. В XV веке войны заканчиваются, и на историческую арену выходят новые образования; вместо вошедших в войну феодальных держав и в Англии, и во Франции появляются национальные монархии. Во Франции при Людовике XI (1461-1483) происходило восстановление после Столетней войны, расчетливая политика этого короля привела к захвату части Бургундии, так что Франция стала приобретать современные границы. Консолидация страны происходила под впечатлени ем недавней войны, авторитет королевской власти вырос, она стала пониматься как выражение национального единства, - новый по сравнению с феодальной Европой момент. Для появления этой точки зрения во французском народе многое сделала Святая Жанна. Взаимодействие нового представления о национальности, понимание ценности центральной власти, духовное воздействие Жанны привело к рождению новых исторических образований - национального французско го государства и французской нации.
Государство в современном смысле этого слова возникло именно в это время, в середине XV века. Говорить о государстве до XV в. - значит использовать анахроничное название, называть знакомым нам словом до некоторой степени похожую, но принципиально иначе устроенную реальность. Точно на тех же основаниях люди Средневековья думали о времени жизни Иисуса Христа в терминах своей реальности, называя апостолов рыцарями, приписывая им одежду и нравы XII, XIII вв. Говорить о прошлом в современных терминах, несомненно, удобнее - но не истиннее.
Почему эти образования, государства Англия и Франция, вышедшие на историческую арену после Столетней войны вместо английской и французской держав, - почему их следует считать чем-то новым? Конечно, монархии XVI, XVII веков гораздо более централизованные образования, чем королевства Средневековья. Однако в разных культурных регионах за многие века истории человечества не раз проходили циклы интеграции-дезинтеграции политических образований. Из отдельных самостоятельных владений складывались более менее централизо ванные обширные образования - "ранние империи", некоторое время существовали и затем раскалывались, разрушенные завоевателями и поделенные между наследниками. Разница в степени централизации лишь количественная, да и она не абсолютна. Империя Цинь Ши-хуанди была более централизованной, чем Франция при Людовике XI. В строении государств, этих новых феноменов, впервые появившихся в истории, можно обратить внимание на некоторые моменты.
Во-первых, государства Нового времени являются значительно более устойчивыми, более централизованными, у них более выделены, специализированы органы государственного аппарата. Эти особеннос ти в полной мере проявились не в XV, XVI вв., а гораздо позже, но зачатки этих явлений можно различить уже в самом начале Нового времени. Так что разница состоит в степени специализации органов государственной власти, а тем самым - в качестве целостности самого государственного образования.
Современное государство есть тотальное высокоустойчивое образование. "Государства" Древнего мира имеют совсем иной характер. Это были (за исключением, может быть, Римской империи) рыхлые, неустойчивые, постоянно расчленяемые и вновь собираемые в силу военных и династических авантюр образования. Марру (1998) называет их "игрушками судьбы", которые "...не обладают авторитетом, нужным для того, чтобы сообщить человеку глубинную духовную основу, ту, которая придает смысл миру и жизни". Древние государства действительно не придавали смысла человеческой жизни, он брался из иных источников. Зато современные государства совсем не таковы, государственные чувства, ими вызываемые, очень сильны, и государственная идеология является сейчас одной из самых распространенных идеологий в мире; множество людей видят смысл своей жизни в силе государства. Характерно не только отличие древних государств от современных, но и отличие людей: в древности никому бы в голову не пришло искать смысл жизни в существовании "игрушек судьбы", а современный историк видит в этом недостаток древнего типа общественного сознания.
Не только греческие полисы, вольные города Средневековья или территориальные племенные союзы не являются типичными государствами, но и такие образования, очень похожие на современные государства, как "ранние империи". На ряд важных отличий государств Нового времени от этих империй можно будет указать в дальнейшем изложении, а сейчас обратим внимание на принципиальную их нестабильность; многоплеменные и многонациональные, чрезвычайно разнородные в области культурной и экономической сфер, эти "квазигосударства" быстро распадались и были много менее устойчивыми, чем современные государства. При этом сравнивать надо не абстрактную длительность существования, скажем, Аббасидского халифата или империи Карла Великого с современными государствами, а длительность относительную, поскольку история идет с различной скоростью на разных своих этапах. Современная история по отношению, скажем, к истории Средних веков является ускоренной и десять лет сегодня означают для исторического процесса нечто совсем иное, чем десять лет в VIII в. Востоковед Адам Мец писал: "Существование мировых империй всегда обусловлено наличием гениального властелина или особо жесткой касты и во всех случаях противоестественно". Для истории до Нового времени это верно, и показателем противоестествен ности служит кратковременность существования ранних империй. Мы сможем чуть позже коснуться некоторых аспектов, сопровождающих специализацию государства, а сейчас обратим внимание на другой аспект происходящего.
XIV-XV вв. - эпоха формирования европейских наций. В это время появились в качестве национальных единств англичане и французы, венгры, валахи... Появились и соответствующие государства. На примере Англии, как островного государства, с особенной отчетливостью прослеживается процесс образования наций. Еще в конце I тысячелетия по Р.Х. территорию современной Британии населяли десятки народов. Кроме упомянутых выше англов, фризов, саксов и проч., там жили скандинавы - будущие шведы и норвежцы, датчане, исландцы, а также ирландцы, валлийцы. Отношения их были очень сложны; так, исландские конунги, захватывая куски Ирландии, через пару столетий забывали исландский язык, и их вторжения на территорию Британии были вторжениями ирландской речи. В начале II тысячелетия шло складывание английской народности : еще в XII в. короли Англии обращались к своим подданным как к "французам и англичанам", а к концу XII в. норманны почти слились с англичанами, английский стал разговорным языком почти всех сословий, кроме высших феодалов и королевского двора. С XIV в. общеанглийский язык становится народным, разговорным и литературным, на нем говорят уже все сословия. С 1362 г. на нем ведутся прения в парламенте. В конце XIV в. Уиклиф перевел Библию на английский язык, Чосер создал литературный английский (по крайней мере тот его вариант, который просуществовал до "Библии короля Якова"). Эти факты можно считать симптомами возникновения английской нации, которая сложилась именно к XV в.
Сходные процессы происходили в Испании, Италии, Германии, хотя и с некоторым отставанием. В центре Европы идет подготовка к сложению наций: рушатся племенные связи, складываются народности. Существовавшие до эпохи войн XIV-XV вв. государственные образования не были основаны на принципе примата национальности. Завоевания и системы наследования позволяли государям владеть чрезвычайно разнородными в этническом отношении землями и, что важно, протеста против "иноплеменного" властителя практически не было: достаточно вспомнить империю Карла Великого, Священную Римскую империю и ту верность, с которой служили английской короне во время Столетней войны ее французские вассалы - гасконцы и бретонцы. Все государственные образования Средневековья относились к типу "ранних государств", феодальных королевств: в них не было выделенного и дифференцированного аппарата управления. При этом империя Карла Великого раскалывалась не на этнически однородные блоки; Нейстрия, Австразия, Бургундия, Аквитания - исторически сложившиеся области, но не моноэтнические, почти в каждом из этих блоков жили, помимо бургундов или аквитанцев, кельты (бритты), галло-римляне, а также бретонцы, бавары, лангобарды, баски, авары, фризы, саксы, аламаны, тюринги....
Возникновение нации сопровождается разрушением племенной структуры. Очень хорошо этот процесс виден в Германии. Племенная структура германцев, еще живая во времена Карла Великого, к началу Нового времени уже разрушена, на месте племенных территорий находятся княжества, разрезанные и скроенные в результате феодальных отношений - наследований и выгодных брачных союзов, войн и захватов. Феодализм перекроил, перемешал ранее незыблемые племенные структуры, и в результате феодального замеса образовалось такое состояние этнической общности, которое начало становиться нацией. Это национальное сознание отличалось от племенного; для племени самым важным является деление на "свой" (родной) / "чужой" (неродной). Национальное объединение происходит, учитывая этнические признаки (в основном в нацию сливаются близкие племена), но в значительно большей степени на национальное объединение оказывает влияние религия, культура, общность исторической судьбы и даже хозяйственный уклад. И в этот ряд встает теперь понятие государства.
В прежние времена никакой связи между властью в данной территории и этнической принадлежностью племени не существовало. Вспомним Византийскую империю: в ней поведение национально стей было совсем иным, чем в государствах Нового времени. Государство проводило активную политику ромеизации национальных меньшинств, но при этом крупных восстаний на национальной почве не было. Более того, этническая разобщенность населения усиливала централизаторские тенденции, так как религиозно-этническая рознь использовалась государством для ослабления самостоятельности отдельных групп. Здесь можно видеть направленное развитие специализации: тот самый фактор, который мог бы в иных условиях приводить к децентрализации, распаду державы, в условиях устойчивой централистской тенденции только усиливает ее. Византийская многоплеменность усиливает социальную нестабильность (неустойчивая экономика, крупные миграционные потоки населения и т.д.), и эта нестабильность требует сильного государства и объективно способствует дальнейшему развитию централизации. Это тупиковый путь специализации: на любые дестабилизирующие воздействия система отвечает привычным хорошо отработанным способом и не может изменить стереотипного поведения.
Итак, в Византии многоплеменность приводила к централизации, в обществах Нового времени она же является децентрализующим фактором. В Новое время представление о национальном единстве основывается не на признании власти того или иного короля, той или иной династии, а на определенном национальном чувстве, тесно связанном с комплексом государственных чувств. Происходит двунаправ ленный процесс. Этносы начинают образовывать "под себя" государства, и с другой стороны те этносы (не чрезмерно различающиеся), которые оказываются в рамках одного государства, начинают сливаться в один народ. В это время возникает представление о границе; точнее, оно вспыхивает с особой яркостью, становится важным. Граница имеется в виду как территориальная, так и культурная, символичес кая граница, обозначенная флагами и национальными гербами.
В это время появляется чувство патриотизма. Любовь к родине становится чувством более личным, более возбужденным, и кроме того - более абстрактным, поскольку человек болеет душой не только за свою деревню и городишко, где вырос, а за нацию, за страну. Ввиду отсутствия таких реалий до появления государств нового типа и патриотизма в современном смысле не было, это - понятие Нового времени.
Феодальное государство, королевство, княжество, удерживалось иными, не национальными силами. После рубежа, отмеченного кровавыми войнами XIV-XV вв., ситуация удивительным образом изменилась. Нациосозидающая волна прокатилась по всей Европе. В основном нациями становились германские этносы; возникли англичане, французы, немцы. Но нациями становятся также и многие этносы юга и частично востока Европы: валахи, венгры, поляки, чехи. Нации возникают на Пиренейском полуострове, на Балканах. Кристаллизуются национальные характеры; именно с XIV, XV вв. в литературе впервые появляются меткие замечания о национальных особенностях тех или иных наций - немцев, французов, англичан, итальянцев. Тогда впервые появляются мудрые наблюдения, злобные насмешки, сатирические зарисовки, связанные с собирательным образом представителя нации. Грубо говоря, анекдот, начинающийся словами: "Идут немец, англичанин и француз...", - не мог появиться ранее XV-XVI вв.
Развитие национальных особенностей, национальных характеров не могло не сказаться на языке. С XIV, XV вв. начинается интенсивное развитие новых европейских языков. Многие исследователи начинают отсчет времени Возрождения с Петрарки; этот поэт был одним из первых, кто писал стихи на национальном языке, а не на латыни; естественно, при этом шло и создание родного языка, который из вульгарного простонародного говора становился языком искусства. О ситуации в Англии уже говорилось; во Франции к XV завершен процесс объединения страны, происходит интенсивное слияние народностей, формируется единый язык.
Именно после изменения, произошедшего в самом начале Нового времени в государственной сфере, смогло появиться новое представление о праве - праве национальностей. Право народа на самоопреде ление является принципиально новым явлением; до начала Нового времени такого лозунга быть не могло, он сложился только в новую эпоху. Произошло это потому, что появление новой политической реальности - рождение современного типа государство - сплавилось с появлением еще одного новообразования - нации современного типа. Нация, как ее мы сейчас видим, явление довольно молодое; сравнивать народы всей земли по "этническому признаку" неуместно, поскольку этногенез в разных регионах шел разными темпами и самые понятия нации, народности далеко не везде применимы; проще говоря, есть области, где для культуры людей различение по этносам не важно, и привнесение туда классификаций, выработанных в местах, где культура интенсивно работает с национальными признаками, только искажает реальную картину. В частности, только в Европе и только начиная с Нового времени национальные признаки стали играть в истории такую огромную роль, свидетелями которой мы являемся.
По этой причине новый, зародившийся в Новое время тип государства можно называть национальным государством. Обычно историки называют его сословно-представительной монархией; для многих стран это обозначение вполне правильно, для многих терпимо, но беда его в том, что оно недостаточно отражает самый характерный момент в развитии государственности в Новое время, его сплав с национально стью. И. Солоневич (1998) утверждает: "Каждый народ мира стремится создать свою культуру, свою государственность и, наконец, свою империю". Это характерное высказывание; во-первых, оно относится только к Новому времени и народам, вошедшим в Новое время. Во-вторых, оно интересно своей бескомпромиссностью. Автору кажется, что он высказывает нечто бесспорное и самоочевидное. До некоторой степени это так и есть: в Новое время люди, народы и государства устроены таким образом, что это высказывание кажется им очевидным. Однако так было не всегда. Причем нет смысла разбираться, хорошо это или плохо, должна ли каждая нация иметь свое собственное государство, является ли угнетением для нее существовать в несобствен ном государстве (то есть государстве другой нации), должна ли нация обязательно подчинять иные нации, строя свою империю, - это оценочные вопросы, сейчас важно подчеркнуть, что весь круг таких вопросов возник относительно недавно, с наступлением Нового времени, до того представление о собственном государстве какой-либо нации было бы представлением о мокром огне.
Только в Новое время могли возникнуть такие "горячие точки" Европы, как Эльзас-Лотарингия; они служили яблоком раздоров, поскольку в их населении не было отчетливого преобладания одной нации (немцев или французов). До Нового времени таких мест было гораздо больше, однако они не являлись "горячими". А сегодня является почти правилом, что области, где на небольшой территории сосуществуют несколько народов, являются очень напряженными и в них регулярно происходят вспышки насилия.
Редкие феномены сосуществования на равных правах наций и языков в сегодняшнем мире лишь подтверждают правило. Одно из таких мест в Европе, которое славится своим мирным характером, - это Швейцария. Швейцарский союз образовался в 1291 г. для борьбы с претензиями Габсбургов. С тех пор на ее территории происходили многочисленные войны, в том числе и междоусобные, поскольку этнически разные части населения переходили на сторону завоевателей. Фактическая автономия от империи была достигнута значительно позже, в Швабской войне 1499 г. Международное признание Швейцария получила только в XVII в., в 1648 г., после подведения итогов Тридцатилетней войны.
То есть Швейцария появилась в результате совместного отпора мелких владений сильному противнику - австрийским Габсбургам, и более 200 лет страна провела в гражданских войнах всех размеров и длительностей, пока кантоны и свободные земли не выучились сосуществовать друг с другом (борьба "лесных" и "горных" кантонов; восстание "Зондербунга" и конституция 1848 г.). Если бы не ослабление торговых путей через центр Европы, не бедность Швейцарии тех времен, можно не сомневаться, что страна была бы разорвана в клочья окружающими национальными монархиями, и были бы сейчас куски Швейцарии в составе Германии, Франции, Италии, Австрии. У каждого кантона и каждой свободной земли, вольного города было свое самоуправление, собственная внутренняя и внешняя политика. Органа центрального управления у конфедерации не было, лишь периодические собрания представителей различных земель. Только то, что Швейцария была никому не нужна, дало ей время на самовоспитание. Многочисленные внутренние раздоры и бедность страны имели и другое следствие - торговля людьми, знаменитые швейцарские наемники. В XVII-XVIII вв. Швейцария была чуть ли не "европейской Чечней".
Так что свой, конфедеративный тип демократии, в отличие от английского, парламентского, Швейцария выкупила кровью, сотнями лет непрерывных войн. Проще говоря, не демократия делает швейцарцев демократичными, не форма правления как таковая, а история достижения этой формы правления, память о заплаченной за нее цене.
Сила влияния государственности на понятие национальности в Новое время столь велика, что швейцарцы постепенно начинают представляться чем-то вроде нации, почти единым народом. В большинстве случаев при определении национальности люди ориентируются прежде всего на язык; однако для швейцарцев внутреннее чувство делает исключение, даже узнав, что в этой стране говорят на четырех языках, ее обитателей не перестают ощущать как нацию "швейцарцев". Единое государство и общая культура спаивают различные племена настолько сильно, что объединяющая сила влияния этих факторов может противостоять даже разноязыкости этих племен. В результате идет процесс интеграции различных народностей в более крупные народы.
Прежде наций было очень много; то, что сегодня с большим основанием именуется немецкой нацией, шесть-семь столетий назад представляло собой множество племен и народностей. Если мы рассмотрим ситуацию в Европе середины или конца XIX в., мы увидим картину сильного стремления к слиянию народностей. В это время в наибольшей степени осознавалось, что во Франции живут французы, а в Германии - немцы. Однако после перелома на рубеже веков ситуация начала меняться, и ко второй половине ХХ века стали преобладать иные тенденции: это, во-первых, разложение самого явления "народ" и, во-вторых, новое усиление национального чувства, но уже на иной основе.
Наряду с упомянутой интеграцией родственных племен в народы идет и обратный процесс разложения племенного единства, но совсем иным образом, - не на более мелкие племена, а на составляю щие самого понятия "народ". Неделимое прежде представление о национальности, о единоплеменности стало размываться как раз тогда, когда идеологически оно оказалось востребованным с особенной силой. Прежнее единство происхождения, религии, языка и обычаев (определение национальности, данное Геродотом) распалось; в Новое время регулярно возникают ситуации, когда общие по происхожде нию и языку люди имеют разную религию, а у людей, принадлежа щих к одной конфессии, различаются обычаи и язык. Сложность проблемы национальности выходит на первый план тогда, когда вскрывается ее составная природа, становится очевидным, что национальность не есть элементарное, базовое понятие.
Именно в современную эпоху, когда национальность выдифферен цировалась из сопутствующих явлений, приобрела отчетливость и стала критерием идеологии, государственности, самоотождествления людей, - в эту эпоху составляющие ее компоненты, развивающиеся в принципе независимо, начали входить во взаимопротиворечие. Причина - в самой природе явления; именно вызревание национальности, ее выявление и специализация привели к самостоятельному развитию компонентов. Былое аморфное единство, полагавшееся неделимым, оказалось утерянным, и сейчас отнесение человека к какой-либо национальности является во многом его осознанным выбором - он сам решает, какой он нации, поскольку у множества людей этот вопрос, прежде полагавшийся решаемым с природной необходимостью, теперь допускает альтернативы. Сербы и хорваты отличаются, по сути, только вероисповеданием; многие народы Средней Азии различаются государственной принадлежностью. Можно относить себя к определенной национальности по гражданству, по крови (происхождению), языку, обычаям, религии... В одних нациях родство считается по матери, в других - по отцу, в результате дети от смешанных браков не относятся ни к одной нации или сразу к обоим. При этом может оказаться, что выбор самого человека относительно его национальности не поддерживается социумом, так что появляется все больше людей, относящих себя к определенной национальности, а сообщество людей этой национальности не признает их своими; появляются люди вовсе без национальности, что казалось невозможным в прежние времена, когда не иметь национальности было столь же диковинным заявлением, как если бы кто-либо признался, что у него никогда не было матери.
Определение Гумилева - к этносу принадлежат люди, сами себя к нему относящие - не разрешает возникающих противоречий. Для Древней истории оно является анахронизмом: люди тогда не обладали такой силой личности, чтобы своим волеизъявлением относить себя к какому-либо этносу; принадлежность к народу была формой группового сознания, и правильнее для тех времен будет сказать, что к народу относились те люди, которых сам народ к себе причислял. Положение "сам себя отнес к какому-либо народу" - возникло в качестве массовой ситуации только начиная с Нового времени, такому положению дел от роду всего несколько сотен лет. Но это "этническое самоопределение личности" может входить в противоречие с народным чувством: некоторые люди считают себя относящимися к какому-либо народу, а большинство народа их к единоплеменникам не относит. Определение Гумилева, данное как исторически-верное, на самом деле является описанием возможного будущего: так, скорее всего, будет обстоять дело через несколько сотен лет, если события будут продвигаться в том направлении, в котором они развиваются сейчас.
Итак, в Новое время установилась совсем особая связь между национальностью и государственностью; государства мыслятся как устроенные одной национальностью, и национальность претендует на отдельное государство. Основой солидарности общества стал выступать принцип национальности. С другой стороны, после разложения понятия национальности на составные компоненты, выступившие в своей противоречивой отделенности друг от друга, государственность стала новым и решающим компонентом национальности, так что институт гражданства стал даже в большей степени определяющим для определения границ национальности, чем традиционные признаки общности происхождения, религиозной принадлежности, языка и обычаев. Не так давно зарождался новый этнос - советский народ; окончательно сформироваться он не успел, но тенденция к государственному нациоопределению осталась: сейчас некоторые сравнительно уверенно говорят о "россиянах" не как о гражданах, а как об этносе, а иные употребляют слово "русские" в применении ко всем лояльным гражданам России. Здесь есть свои градации, и ясно, что татары, якуты и мордва в гораздо большей степени русские, чем осетины и чеченцы. И все же само наличие таких градаций весьма характерно; далее в этническом самосознании отстоят те народы, которые стремятся к государственной самостоятельности, и сильнее стремятся к самоопределению те, кто резче отделен этнически. Подтверждает это и пример США, где португальцы, ирландцы и негры стали американцами и воспринимаются практически повсеместно как представители одной нации, а не только одного государства.
То, что в Новое время развивается именно национальная государственность, легко распознается хотя бы из сравнения списков современных государств и государств Европы XVI в. Тогда, на заре Нового времени, существовало несколько империй (Карла V, Священная Римская, испанская Филиппа II, Османская) - все впоследствии развалились. Существовали также и национальные государства - Англия и Франция, дошедшие с тех времен почти в тех же границах. Важно и то, что империи начала Нового времени разваливались не как либо иначе, а на национальные государства. Существовавшие в то время мелкие государства (итальянские, немецкие) объединялись в основанные на национальном принципе единства. Последние европейские империи "скончались" в ХХ веке: в начале века - Австро-Венгерская империя, в конце - Русская. На их месте образовались группы государств с претензией на мононациональность. Понятно, что претензия такого рода никогда не может осуществиться и дробление (Чехослова кии, Югославии и т.д.) продолжается, однако направление движения и его идеальная цель сформулированы со всей отчетливостью.
Процесс развития принципа национального государства продолжается и сегодня. Доказательством служит не только развал СССР или Югославии. Существуют претензии на независимое государственное существование Шотландии и Северной Ирландии, Уэльса, французских канадцев в Квебеке; наблюдается рост буквально из ничего национального самосознания, и как следствие - требования автономии в таких, казалось бы, моноэтнических странах, как Франция (провансальцы) и Испания (баски). Баски являются остатками до-индоевро пейского населения Европы, на протяжении Новой эры не существовало никаких тенденций к их государственному самоопределению, и только в последние десятилетия возник сильнейший всплеск национальных чувств - и требование самоопределения. Давно сошедшие с исторической арены этносы осознают себя - и тут же, как само собой разумеющееся дополнение к факту национальной обособленности, стремятся к государственной самостоятельности. До XV века это было невозможно себе помыслить. Право наций на самоопределение сейчас стало банальностью, но когда-то такой принцип государственного устройства еще не существовал.
Прослеживая в Европе историю образования государственности современного типа, который начал свое развитие в XV в. с "национального государства", мы снова находим "волну дат", идущую приблизительно с запада на восток. На крайнем западе Европы нации и национальные государства возникают к XV в., центральная Европа несколько отстает, и даже очень сильно отстает от западной; к XVI, XVII вв. складываются в основных чертах многие нации юга и востока Европы, а также их национальные государства, хотя эти образования не столь оформлены, как их западные гомологи. К XVIII-XIX вв. данный тип государственности оформляется в южной и центральной Европе (Италия, Германия). То есть эта волна дат "залила" всю Европу (не говорим пока о восточной) за 400 лет, с XV и до XIX вв.
В России примерно в XIV-XV веке закончилось монгольское иго и возникла национальная монархия - Московское царство (рубежными датами можно считать 1380 г. - битва на Куликовом поле и 1480 - стояние на Угре). К середине XV века Орда распалась на Казанское ханство, Крымское ханство и Большую Орду со столицей в Сарае. В 1452 году московский князь Василий II фактически освободился от сюзеренитета Орды. Уже при Иване III Москва была юридически независимой, это был первый русский властитель, носивший титул "государя всея Руси". При Василии III (1505-1533) Русь можно считать в значительной степени консолидировавшейся. Эти даты указывают на ступени образования национального государства, которое возникало на Руси в XV-XVI вв.
Легко видеть гомологии между объединением французских герцогств в конце Столетней войны и собиранием земли русской московскими князьями, даже по внешней "астрономической" шкале отсчета эти процессы одновременны. XV век почти для всей Европы является временем войн и усобиц, в которых постепенно начинает преобладать тенденция к централизации; в результате из череды войн XV века развиваются первые послефеодальные централизованные государства. XV век в России ознаменовался не столько битвами с Ордой, сколько длительной феодальной усобицей: после смерти Василия I шли династические войны между Дмитрием Шемякой и его сторонниками и Василием II. В смысле властителя централизованного государства Иван Грозный гомологичен Людовику XI: при обоих этих монархах с особенной силой проявились централизаторские тенденции и в существенных чертах определились национальные монархии, характерные для Нового времени. Иван Грозный нанес смертельный удар системе уделов, подчинил с помощью опричнины бояр и княжат центральной власти.
Сходные процессы шли в это время и на востоке Евразии. Предыстория событий XV в. такова. В Японии в VII в. род Фудзивара лишает власти императора, Фудзивара правят в качестве кампаку (канцлеров), в XII в. идет борьба домов Тайра и Минамото, в 1192 году Минамото провозглашает себя сёгуном (военным вождем), затем происходит несколько смен династий сёгунов, правивших с помощью военного правительства (бакуфу). Однако этот переход власти от императора к сёгуну не сказался на реальном устройстве государства. Это лишь обычное при феодализме замещение владыки, становящегося ритуальным, на реального вождя. То же самое происходило во Франции с майордома ми, подменившими королей, сходные процессы шли в средневековой Турции, Египте и т.д.
Действительные изменения в устройстве государства произошли в Японии в XV в. XV век в Японии - это война годов Онин (1467-1477), гражданская война между феодальными владыками (даймё). К началу этой войны в Японии насчитывалось около 260 владетельных домов. За войной годов Онин последовал еще ряд усобиц, вместе они длились около 100 лет, до 1568 года, когда солдаты Одо Нобунага заняли Киото. Как и в других регионах, за чередой гражданских войн XV и XVI века началось объединение страны. Одо Нобунага начал это объединение, продолжил его Тоётоми Хидэёси (до 1598) а завершил Токугава Иэясу (сёгун с 1602). Токугава создал централизованное национальное государство, положив конец междоусобным войнам, и в этом смысле он (а также Хидэёси и Нобунага) гомологичны плеяде московских государей XV века - Василию II, Ивану III, Василию III - вплоть до Ивана Грозного. Иэясу развивал торговлю, обновил аппарат управления и прикрепил крестьян к земле - чему аналогичны действия Петра I в России через 100 лет; Петр, как известно, закрепил крепостное право.
Развитие государственного устройства (относящееся ко второму типу гомологичных событий, выявленных нами) идет по обычной схеме интеграции нескольких элементов в новое целое; такая схема может быть названа метасистемным переходом. По схеме интеграция государств ничуть не отличается от эволюции многоклеточности и других типичных процессов метасистемного перехода. Наиболее развития единица (Московское княжество, Парижское графство, Пруссия) доминирует и подчиняет себе окружающие единицы. Этому способствуют гражданские и внешние войны, выявляя преимущества централиза ции, чем и пользуются потом деспоты от Ивана IV до Гитлера, "проедая" векселя, накопленные предками на ниве централизации. Причем развитие государственности в одном регионе вызывает сходные процессы в соседних регионах - ситуация нормальной конкуренции. Точно по такому же закону происходила тысячелетия назад "городская революция" и сложение первых квазигосударственных образований - империй древнего мира. От каждого государственного центра идет как бы "волна кристаллизации", схватывающая окружающие страны, заковывая их в броню централизованной государственности.
В Древнем Китае пример такого развития показывает протогосударство Шан. Шан - загадочная династия, господствовавшая в самом конце II тысячелетия до н.э. Это практически первое серьезное государственное образование на территории Китая. В гробницах шанских владык - ванов - находят индоевропейские боевые колесницы. Именно с шанцами, монголоидами по типу, в Китай проникли классические изобретения, связанные с индоевропейской общностью - лошадь, повозка, боевая колесница, вообще колесо, связанное не с гончарным кругом, а используемое для создания средств передвижения. До сих пор неизвестно, откуда китайцы бронзового века заимствовали эти индоевропейские атрибуты. Возможно, вместе с лошадью и колесом получили китайцы и ближневосточные по происхождению сельскохозяйственные культуры - пшеницу, ячмень.
Вокруг столицы шанцев располагались территории, занятые большими полями, на которых работали государственным образом организованные крестьяне. По крайней мере найдены склады с серпами и другими сельскохозяйственными орудиями, на этих складах крестьяне получали орудия труда для работы на государственных полях. Так что и в этом отношении велико сходство шанцев с древними ближневос точными цивилизациями, которые также существовали за счет государственным образом организованных рабочих команд, состоявших из лично-свободных общинников.
В шанском Китае существовал развитый государственный аппарат, были воины и чиновники, охотники и оружейники, генералы и дворцовые слуги. Уже существовала довольно разработанная иерархия государственных чинов. Протогосударство Шан расширялось, обрастало зависимыми территориями. Именно Шан - один из наиболее четких примеров ситуации, когда протогосударство, окруженное варварски ми племенами, как бы выделяет в окружающую среду "гормон государственности", понуждающий окружающие племена также переходить на стадию протогосударственных образований. Центральная область наследственных владений вана, столица, окруженная большими полями, была опоясана кольцом подчиненных княжеств, находящихся под властью родственников и приближенных вана. Эти зависимые княжества иногда воюют друг с другом, но главной тенденцией их развития был захват новых земель, расширение владений и борьба с внешними варварами. Эти войны велись князьями как на собственный страх и риск, так и в рамках "дела вана" (аналог "слова и дела"). В череде войн окружающие племена варваров оттеснялись все дальше от шанской столицы - и развивались, перенимали у шанцев различные цивилизационные нововведения. Войны способствовали развитию у варваров трибализации, в племенах выдифференцировались племенные вожди, появлялись иерархические структуры. Варвары переняли боевые колесницы, присоединив их к традиционному для Китая копейному войску.
Лучше всех усвоили уроки шанцев в одном из варварских внешних племен - Чжоу, в котором шанцев называли "инь". Скопировав у иньцев бронзовую культуру и колесницы, чжоусцы организовали свое княжество, которое постепенно заняло лидирующие позиции в системе иньских протогосударств. Затем войска шанцев были разгромлены чжоуским властителем (1027 г. до н.э., битва при Муе), и начался период династии Чжоу, следующий период истории Китая. Именно в этот период, в чжоуском Китае периода Чуньцю, мы встречаем развитую феодальную культуру с аналогами европейского рыцарства. Эта "рыцарская" культура Китая VI-VII вв. до н.э. являет собой типичную картину феодализма, в котором периоды относительно более сильной раздробленности сменяются периодами объединений протогосударств в "раннюю империю".
История чжоуского Китая чрезвычайно напоминает историю взаимоотношения Римской империи с окружающими ее с севера германскими племенами. Варвары терпят поражения, варвары цивилизиру ются, прежде всего усваивая иерархию и военную технику, варвары входят в состав империи, становясь "своими" варварами против варваров "чужих", дальних - и побеждают империю, одновременно выстраивая вокруг нее кольцо варварских протогосударств.
Схема процессов, связанных с объединением государств, была той же и в Новое время, и в Древнем мире. В Новое время проявляется лишь особенность, связанная с национальным характером государства. Захватывая иноплеменную территорию, агрессор в Новое время сталкивается не только с армией, но и народной войной - также явление достаточно необычное для Древнего мира и Средневековья. Можно даже сказать, что партизанское движение, Сопротивление и прочие проявления народной войны - уникальная черта Нового времени, ранее подобного не существовало. Поэтому захваты инонациональных регионов затруднены, без особой нужды их не предпринима ют. В этом причина сравнительно спокойного существования германских государств рядом со сформировавшимися империями. Многие из немецких княжеств в XVI, XVII, XVIII вв. были марионеточными, ими во всю пользовались в закулисной политике, на их сравнительно без защитной территории воевали армии других стран - но самостоятельности они все же не потеряли.
Если сама механика процесса интеграции владений в более крупные образования имеет общесистемную природу и прослеживается на всей глубине известной истории, то результат этого процесса, объединенное владение (его конкретные формы, степень дифференцирован ности, устойчивость, среднее время существования, специфические черты), выглядит совершенно по-разному на разных исторических этапах. Именно по этой причине то, что в современности называется государством (например, Англия, Франция или Германия) не гомологично тем образованиям в государственно-правовой сфере, которые мы встречаем до Нового времени. Сами эти образования не гомологичны, но схемы их возникновения чрезвычайно схожи. На примере этих рядов гомологических событий - образования национальных государств и более древних типов правовой организации общества, - мы видим, что события следуют определенной схеме, история как бы вечно возвращается, снова и снова повторяя одни и те же фигуры. Однако и в этом следующем одной схеме ряде событий мы наблюдаем некоторую специфику, связанную с развитием содержания понятия государства. Повторяющаяся схема продолжает действовать, но помимо нее и поверх нее проявляются уже новые оттенки событий, существенно видоизменяющие результат.
Выше уже говорилось, что в собственном времени системы время протекает нелинейно, возможно существование замкнутых циклов и колец времени. Рассматривая явления второй группы гомологичных событий, рассматриваемой нами вслед за заимствованиями и модами, а к этой второй группе принадлежат феодализм или последовательность смены типов государственного устройства, - мы встречаемся со слоями возвращающегося времени, с тем "местом" в истории, где протекают циклические процессы. Это могут быть периодические смены раздробленности и централизации, сопровождающиеся однотипными воздействиями на хозяйственную и культурную сферу, так что мы снова и снова встречаемся со сходными политическими, экономическими и культурными явлениями; это могут быть смены более устойчивого периода развития менее устойчивым, что может быть описано как череда феодализмов и наследующих им возрождений. В любом случае мы сталкиваемся с циклическими процессами в истории. Такой пласт процессов может быть выделен и описан как самостоятельная историческая сущность, отчего может возникнуть впечатление, что вся история есть циклический процесс. На самом деле так ведет себя лишь один пласт, один аспект исторических событий, а на него накладываются иные пласты, иные уровни, в которых время течет совсем иначе. Это взаимодействие времен, взаимодействие пластов событий и ведет к подспудному изменению истории, так что циклы, с одной стороны, продолжают повторяться, но все же постепенно становится очевидным, что они наполнены уже иным содержанием, чем прежние.
Однако среди тех типов событий, которые мы рассмотрели, нет таких, которые могли бы разорвать кольцо времени. И заимствования, и повторение схемы некоторого процесса из века в век - не такие явления, которые могут своими силами, силами заключенной в них реальности выйти из кольца времени и придать истории осмысленную направленность. В чем же может лежать причина изменений? Мы попытаемся найти ответ в следующих главах, а пока подведем некоторые итоги.
В XIV-XV вв. из полосы войн, гражданских смут и усобиц, опоясавшей Евразию от Европы через Османскую империю к Дальнему Востоку, выходят новые государственные образования. Если рассматривать только политический аспект жизни стран, можно заключить, что Новое время началось во всем этом огромном регионе одновременно. Но кто сочтет Японию XV-XVI или даже XVII, XVIII вв. находящейся в Новом времени? Было бы ошибкой считать, что изменение в государственном устройстве или национальном самосознании является основополагающим. Помимо централизации государств можно найти и более детальные сближения для Европы и Дальнего Востока на границе Нового времени. Вспомним, обычно одной из 3-4 дат, определяющих Новое время, считают открытие Америки. На Востоке тоже можно найти похожую дату - в 1430 г. Китай выслал морскую экспедицию, прошедшую вокруг Азии до Индии, затем завернувшую к Занзибару и, вероятно, посетившую Австралию. Этот великий морской поход аналогичен португальским и испанским морским путешествиям. Однако последствий он не имел, изоляционистская политика в Китае возобладала, и новых экспедиций предпринято не было. Как и в случае политического объединения, сходство с Европой наблюдается очевидное, но результаты сходных событий совсем иные, и потому мы можем видеть, что Новое время является локальным понятием, оно распространилось в XV в. по территории Европы и лишь в дальнейшем расширило область своего распространения.
Схема централизации всегда одна и та же, здесь никакой специфики в государствах Нового времени нет. Дело и не в характере самих этносов. Однако вспомним, в чем мы нашли различие между европейским рыцарством и аналогичными образованиями на Востоке: в отличиях душевной жизни европейца того времени, в особенностях душевного развития. Новое время проявилось в результате изменений, которые произошли в существе человека, в устройстве человеческой души. Произошло нечто такое, что придало больший вес национальному самосознанию. Иное отношение развилось к государству. Исчезли многие реалии средневековой культуры. Отразилось ли это изменение человеческой души во внешней истории, или его можно только дедуцировать как скрытую причину особенного характера государственного строительства Нового времени? Представляется, что это изменение души дало и другие (кроме изменения характера государств) важные последствия в историческом процессе, благодаря чему это изменение можно наблюдать более непосредственно, чем по его роли в формировании национальных государств.